Петя призывался в израильскую армию в 1992 году. Аккурат через год после приезда в Израиль.
Петя призывался в израильскую армию в 1992 году. Аккурат через год после приезда в Израиль. Было ему под 35, призывался он странно, где-то что-то недопонял, где-то не то ответил, и израильские девочки в военкомате, куда он явился по повестке, тоже присланной по ошибке, решили не заморачиваться. И отправили его на военную базу с такими же, как он, только помоложе.
— Петр Григорьевич Савенко, — представлялся он остальным, когда попал в место проживания и обучения местному военному делу.
Иврит он немного знал, но как-то тоже странно.
Дело в том, что в семье мужчиной был он один, остальные — жена и две дочери.
Дочки, попав в школу, через месяц стали лопотать на иврите, жена тоже что-то стала говорить, и Петя, обладая с детства музыкальным слухом, тоже стал что-то соображать.
Правда, соображал и выдавал он фразы на иврите исключительно в женском роде и от лица женщины. Пока не привыкнешь, это было уморительно. Огромный мужик обращался ко всем исключительно короткими, рублеными фразами и про себя говорил в женском роде.
Мужик был очень хозяйственный и нам, ребятам младше его на десять, а то и пятнадцать лет, казался этаким стариком, который умеет все. Починить, подлатать, исправить…
Служить он был совсем не против, но тоже по-своему. Он вызвался охранять нашу палатку ночью. И только. Все остальное его не касалось, и нас это тоже устроило. Он сидел у входа и никому не давал зайти туда, где спали его боевые товарищи.
Выпивал он немного и аккуратно. Ровно стакан за ночь. Наполнял раз в день одну флягу армейским компотом, а вторую, соответственно, живительным напитком системы "водка".
Иногда, раз в час, делал круг, проверяя, не пришли ли враги, топая тяжелыми ботинками 48-го размера вокруг палатки. Громко кашлял, много курил и что-то напевал под нос. Какие-то хасидские напевы. Как он потом рассказал, напротив его дома была синагога. Ну вот наслушался. Когда ночью кто-то выходил из палатки до ветра, он обязательно доставал флягу и предлагал:
— Водки выпьешь?
В шабат он доставал огромный, как он сам, аккордеон, и Хевронское ущелье заливалось украинскими песнями.
Привыкли мы и к тому, что каждое утро ровно в пять он заваливался в палатку и громко, на весь свет орал:
— Шо, пацаны, нехристи, подъем, бля...
В ответ на трех или даже четырех языках неслось пожелание идти туда, откуда он появился на свет, но в целом он был очень милым, добрым и классным мужиком.
Когда всех распределяли по разным воинским частям, Петя не волновался. Он был уверен, что куда бы ни попал, везде будет нужен. Так и оказалось. Определили его в милуим, куда-то на склад, починять неисправное оружие его нерадивых товарищей. Оружейник вроде или типа того. Незаменимый парень, я ж говорю.
Встретив его лет через десять случайно на второй Ливанской, я был несказанно рад. Он был прежним Петей, лишь борода поседела и шевелюра. На голове была кипа и куда-то исчез крест на простой веревке, который я запомнил с тех времен. Он еще объяснял, что крест обязательно должен быть медным и на простой веревке, а не как у "этих". И махал неопределенно рукой в сторону "этих".
Рассказал, что похоронил жену, вырастил дочерей, выдал замуж и теперь возится с внуками. А на войну пошел добровольно, волонтером.
— Петя, ты что, теперь еврей? — несколько удивленно спросил я. — Ты ж так топил за родную Полтаву и за христианство?
Он, почесав огромным кулаком свою седую, кудлатую голову, произнес все тем же тягучим басом:
— Все мы дети Божьи. Чтобы быть ближе — надо быть иудеем. Познать это не каждому дано...
Потом улыбнулся в усы той своей улыбкой и добавил:
— Водки выпьем?
И достал флягу из черного лапсердака.
Авторское свидетельство N 22304557
Блог автора на Facebook
комментарии