Уроки памяти Рабина

Присутствуя на 31-й церемонии памяти Ицхака Рабина, я думал о том, сколько лет мы возвращаемся к этой трагедии и как трудно усвоить её главный урок. Мы умеем вместе вспоминать погибших, но гораздо труднее признавать право живых соотечественников на убеждения, которые кажутся нам ошибочными и даже опасными.

Работая над книгой о еврейском характере Государства Израиль, я неоднократно возвращался к убийству Рабина, размышляя о том, что происходит с обществом, когда любовь к своему народу становится основанием для того, чтобы лишить другого человека права говорить и действовать от его имени.

Игаль Амир был убежден, что спасает Израиль. В этой уверенности заключена одна из самых трагических сторон его преступления. Человек решил, что его собственное понимание блага народа дает ему право убить избранного главу правительства. Он присвоил себе полномочия и поставил свою правоту выше жизни другого человека и права сограждан определять будущее страны.

Мне кажется существенным говорить об этом без требования согласиться со всем, что делал Рабин. Можно было выступать против соглашений Осло, считать его оценки неверными, опасаться последствий его решений. Обо всем этом нужно спорить и сегодня. Память об убитом премьер-министре должна объединять людей с разными взглядами на его политическое наследие. Иначе мы невольно превращаем осуждение политического убийства в признак принадлежности к определенному лагерю.

У каждого из нас есть убеждения, которыми трудно поступиться. В Израиле за ними часто стоят семейная история, религиозная вера, пережитая война, гибель близких. Поэтому я с осторожностью отношусь к легким призывам договориться. Иногда люди расходятся в самом понимании справедливости и безопасности. Тем важнее ответить на вопрос, как им продолжать жить в одном государстве.

В моей книге значительное место занимает соглашение Рут Габизон и раввина Яакова Медана. Мне посчастливилось работать под руководством профессора Габизон в комиссии, обсуждавшей вопросы конституционного закрепления основополагающих принципов Государства Израиль. Поэтому к её текстам я обращаюсь с особым чувством: за ними для меня стоит и опыт совместной работы.

В её подходе мне близка готовность защищать собственный образ жизни, признавая такое же право за человеком с иными убеждениями. Светская женщина, приверженная либеральным ценностям, и ортодоксальный раввин искали договоренности по вопросам, затрагивающим самые чувствительные стороны еврейской жизни. Никто из них не собирался отказываться от своих убеждений ради удобства собеседника.

Они исходили из того, что им и их детям предстоит жить вместе. Религиозные евреи сохранят свою веру, и светские евреи сохранят свободу жить иначе. Следовательно, нужны договоренности, позволяющие обеим сторонам видеть здесь свой дом.

Для меня здесь заключена важная мысль о еврейской государственности. Мы вернулись в собственную страну, сохранив множество представлений о том, что значит быть евреем. Государство стало общим для людей, которые по-разному понимают традицию, свободу, историческое предназначение и обязанности перед народом. Надежда на то, что со временем все примут одну версию еврейской жизни, освобождает от необходимости слушать друг друга, но мало помогает устроить совместную жизнь.

Читая Габизон и Медана, я думаю и о цене компромисса. Она почти всегда ощутима: приходится согласиться с тем, что часть общественной жизни будет устроена иначе, чем мне хотелось бы. Приходится признать ограничения собственной власти даже тогда, когда уверен в своей правоте. Без этой готовности любая победа на выборах рискует превратиться в попытку окончательно решить спор в пользу одной части общества.

Убийство Рабина показало крайнюю точку такого стремления. Но путь к ней начинается раньше, когда политический противник постепенно перестает восприниматься как человек, с которым у нас общая страна. Его уже называют предателем, приписывают ему сознательное желание причинить вред, отказывают ему в способности любить свой народ.

Я понимаю, насколько трудно соблюдать осторожность в словах, когда речь идет о безопасности детей и будущем семьи. После 7 октября эта трудность приобрела для меня личный аспект. Вопросы о решениях государства, об ответственности руководителей и о том, что могло быть сделано иначе, касаются меня в самом простом смысле.

Именно поэтому я считаю необходимым добиваться ответов, расследовать ошибки и требовать ответственности. Общая беда не обязывает нас молчать или соглашаться с властью, но подчеркивает важность способов, которыми мы ведем спор и добиваемся перемен. Боль придает словам вес, но не освобождает от ответственности за них.

При этом мне трудно принять коллективное обвинение религиозных евреев или всего правого лагеря в преступлении Амира. Оно воспроизводит привычку видеть вместо конкретных людей враждебную общность.

На сегодняшней церемонии я вновь думал о том, что память требует от нас и повседневного усилия. Прежде всего в разговоре с теми, кого мы считаем своими: именно им труднее возразить, когда близкие нам тревоги начинают оправдывать унижение и ненависть.

Для меня еврейский характер Израиля связан также с тем, как мы обращаемся с человеком, чьи взгляды вызывают у нас гнев. Государство принадлежит и ему. Здесь будут жить его дети и мои дети, которым придется принимать решения после нас. Мне хотелось бы оставить им страну, в которой можно горячо спорить о будущем и при этом знать, что твое право быть частью этого будущего никто не поставит под сомнение.