Эксклюзивное интервью 9 каналу бывшего заложника ХАМАСа.
Сегодня, 7 октября 2026 года, исполняется ровно три года с момента трагедии 7 октября 2023 года. Для Андрея Козлова этот день стал началом 246 дней плена в Газе - он был похищен с фестиваля Nova и освобожден 8 июня 2024 года в ходе операции ЦАХАЛ по спасению четырех заложников.
До 7 октября Козлов прожил в Израиле всего около года. Он приехал из России, учил иврит и подрабатывал охранником на музыкальном фестивале. Утро 7 октября полностью изменило его жизнь: после похищения начались месяцы изоляции, страха и постоянного ожидания смерти.
Сегодня Андрей живет между Израилем и Нью-Йорком. После освобождения он занялся искусством и работает над масштабным проектом, через который пытается осмыслить пережитое. В интервью ведущей 9 канала Карине Рубинштейн он рассказывает о последних часах перед похищением, языковом барьере в плену, отношениях с другими освобожденными заложниками, психотерапии, своих картинах и сложных отношениях с Израилем после 7 октября.
Интервью вышло в эфире 9 канала вечером 6 октября 2026 года
Карина Рубинштейн: Андрей, приветствую тебя в эфире. Спасибо, что нашел время и силы.
Андрей Козлов: Здравствуйте. Приятно вас видеть.
Карина Рубинштейн: Три года назад закончилась привычная жизнь не только для тебя и всех, кто попал в плен, но и практически для всей нашей страны. Каким ты помнишь 6 октября 2023 года?
Андрей Козлов: 6 октября был просто обычный день. Я был на подработке. Это был мой первый год в стране, и я решил взять небольшую подработку охранником на фестивале. Главной задачей было искать людей, которые были без билетов, и не уснуть, потому что поспать там пришлось около четырех часов. Это и было мое 6 октября.
Карина Рубинштейн: Насколько ты помнишь события, которые предшествовали похищению?
Андрей Козлов: Я помню абсолютно все. Там был ряд принятых решений, которые конкретно в моем случае привели меня к удачному для меня исходу событий.
И до сих пор я понимаю, что какие-то решения и какие-то вещи, которые со мной случились, тоже меня спасли. Я как будто бы прошел по лезвию бритвы и шел по нему очень-очень долго и не упал. Я воспринимаю все именно таким образом.
Карина Рубинштейн: 246 дней в плену, которые тебе пришлось провести в ожидании спасения, - это все-таки благоприятный исход развития событий? Даже если сравнивать с теми, кто вернулся последним, и с теми, кто вернулся уже в черном ящике?
Андрей Козлов: На самом деле у этой истории две стороны. Мне, с одной стороны, вообще не повезло там оказаться. Не повезло провести эти восемь месяцев.
С другой стороны, мне повезло, что меня спасли. И я могу об этом что-то рассказать из первых уст, потому что меня это, скажем так, не так сильно повредило. Я свидетель.
С другой стороны, сама операция по спасению наложила очень много следов на мое мировосприятие. Но если оценивать все с точки зрения "выжить - не выжить", я выиграл. И это хорошо. Мне этого достаточно.
Карина Рубинштейн: Ты сказал, что это был твой первый год в стране. Значит, ты, наверное, успел выучить только начальный иврит. При этом ты попадаешь в плен, где говорят на арабском. Как тебе удавалось коммуницировать с людьми, которые тебя окружали? Ведь каждому человеку нужен человек даже в таких нечеловеческих условиях. Коммуникация - один из главных способов сохранить ментальное здоровье.
Андрей Козлов: Незадолго до 7 октября я получил результаты первого уровня в ульпане. Я немного умел говорить. Сейчас я сильно продвинулся и до сих пор продолжаю учить иврит с тем же учителем, который был у меня тогда.
Но тогда было максимально некомфортно, особенно в первые несколько месяцев. 7 октября стало днем, когда я оказался в ситуации, где было очень сложно коммуницировать. Все израильтяне разговаривали на иврите. Что-то спросить, объяснить какие-то мысли, провести координацию, чтобы вообще действовать, было практически невозможно.
Я просто оказался в ситуации, когда все решения по факту принимал самостоятельно. А в плену это колоссальный стресс - по всем причинам, которые вы и так уже знаете. Но потом, как оказалось, человек привыкает вообще ко всему. И я каким-то образом знал, что выживу. Я просто был в этом уверен.
Примерно с ноября-декабря я продолжил учить иврит со Шломи Альмогом. Террористы на это реагировали, спрашивали: "А ты что, хочешь остаться в Израиле? Зачем продолжаешь учить?"
Я отвечал: "Посмотрим, не знаю".
Было тяжело. Коммуникация была довольно посредственная. Но поскольку я знаю английский, с террористами иногда удавалось разговаривать на английском. Примерно 10-15% из тех террористов, которых я видел, могли о чем-то поговорить на английском. Так что опыт был исключительный.
Карина Рубинштейн: Ты поддерживаешь отношения со Шломи Альмогом после освобождения?
Андрей Козлов: Да, мы поддерживаем отношения. Не скажу, что очень часто, но буквально сейчас я провел около месяца в Израиле, весь сентябрь. Мы встречались, успели поговорить. Не скажу, что очень много и часто, но отношения сохраняются.
Карина Рубинштейн: Ты принял решение покинуть Израиль или временно отсутствуешь, если можно об этом говорить?
Андрей Козлов: Можно, я не таю никаких секретов. Я начал просто писать картины. Первый год я был, скажем так, в больших иллюзиях, что успею все сделать за год. Я имею в виду выставку, над которой работаю.
Первый год я много провел в Штатах, но возвращался в Израиль. Сейчас провел там месяц. До этого, наверное, месяцев пять. Скажем так, я наездами между Нью-Йорком и Тель-Авивом. Нью-Йорк - потому что это центр мирового искусства. После всего этого опыта хочется быть в максимально творческой среде.
И тот проект, над которым я работаю, хочется выполнить на максимальном уровне. Поэтому я беру здесь курсы. У меня здесь студия. Картины я храню здесь и делаю здесь свой нетворк. Большая часть людей и связей, которые я сейчас строю, находится здесь.
Карина Рубинштейн: Ты как раз предвосхитил мой следующий вопрос. Каким образом ты справляешься с той травмой, если она осталась после плена? Искусство - один из самых распространенных способов работы с пережитым. Насколько проект, над которым ты работаешь, отражает твое прошлое и то, через что тебе пришлось пройти?
Андрей Козлов: Первый год я потратил на абсолютно случайные картинки, которые у меня были в воображении. Но все время у меня перед глазами стоял проект, который с помощью искусства отобразит наш пережитый опыт. Было очень много поисков. Я много читал, изучал различных художников и их истории. Познакомился здесь с художниками, кураторами, владельцами галерей.
И с американскими художниками, и с израильскими. И понял, что по факту помочь-то никто не может. Никто не может забраться мне в голову и накрасить то, что у меня там в голове. Я с этим уже смирился.
Но за эти два года я понял, что искусство - очень бескрайняя вещь. Оно действительно помогает в чем-то разобраться, потому что конкретно в моем случае я подхожу к этой задаче очень глубоко.
Мне мало просто нарисовать какой-то конкретный эпизод, который с нами случился. Такие картины есть. Но сейчас это этап, когда я пытаюсь изобразить чувство абсолютной отрешенности от мира, чувство надежды, наличие жизненного выбора, судьбы, отношения с Богом.
Картины, над которыми я сейчас работаю, представляют собой диптих - две картины, которые работают одновременно. Я рассказываю о каких-то внешних переживаниях, о том, что происходит с моей жизнью, и о том, как я старался сохранить человека и внутреннего ребенка в себе целым и невредимым.
Поэтому там очень много аспектов. Опыт был очень интенсивный и глубокий. А художником до этого я, честно сказать, не был. Поэтому для меня это сложно вдвойне. Нужно раскрыть этот опыт максимально с разных сторон и при этом еще учиться техникам, которые иногда мне тяжело даются. Поэтому сложно, но очень интересно. Посмотрим, что из этого получится.
Карина Рубинштейн: Ты сказал очень болезненную фразу: "Никто не может залезть мне в голову и перекрасить те картины, которые я вижу". Насколько ты прибегаешь не только к искусству, но и к психотерапии? Это вопрос, который часто возникает в русскоязычной среде. Далеко не все, кто пережил травматичный опыт, верят, что психотерапевт может помочь.
Андрей Козлов: Я долго над этим задумывался. Во-первых, этот опыт на всех повлиял по-разному. Я знаю человека, который умудрился уехать примерно за полчаса до случившегося. Все фотографии и видео он уже наблюдал оттуда. И он тоже травмирован и думает, что Бог каким-то образом его спас.
Он не видит причин, почему это случилось именно с ним. Он выжил и всего этого не увидел, а кто-то погиб. Поэтому даже в таком случае человек может быть травмирован. А среди выживших, которые были свидетелями того, что произошло, убежали или попали в плен, тоже есть большая разница.
На фестивале люди принимали вещества. Я не принимал. Я был в трезвом уме. Это тоже большая разница.
Есть мнение психологов, что люди, которые что-то увидели за очень короткий промежуток времени, могут дольше оставаться в этом переживании. А другое мнение говорит, что люди, которые долго находились в травме, таким образом адаптируются к ней и привыкают быть в таких ситуациях.
Даже если травма остается, у каждого она работает абсолютно по-разному. В моем случае я не уверен, что у меня есть какая-то глубокая травма. Я хорошо сплю, хорошо ем, не особо испытываю тревогу.
Иногда это происходит из-за каких-то новостей. Например, впервые это случилось в ноябре 2025 года, когда в Амстердаме был футбольный матч. Тогда у меня была очень серьезная паническая атака в течение нескольких часов. Я просто хотел что-нибудь съесть и выпить теплого чая, чтобы меня хоть как-то отпустило.
Было очень тяжело. Что-то подобное было, когда началась 12-дневная война в июне 2025 года. Какие-то новости из России тоже тяжело наблюдать, потому что я оттуда. То есть есть определенные триггеры, которые провоцируют воспоминания, эмоции или что-то похожее на то, что я испытал.
А если отвечать конкретно на вопрос о психотерапии - я пробовал разное, в зависимости от того, как себя чувствовал. Сначала я вообще не думал, что она мне нужна. После освобождения я несколько месяцев, все лето, ходил на психотерапию. Потом почувствовал себя хорошо и решил, что мне это больше не нужно.
Но так это не работает в моем случае. В итоге я принял решение встречаться с психологом стабильно раз в неделю. Хотя бы выговариваться. Потому что долго держать все в себе, когда воспоминания и мысли продолжают бурлить внутри, вообще нездорово.
Мы встречаемся раз в неделю. Я пробовал разные виды терапии, в том числе работал с плохими эпизодами, которые со мной случались. И вывод, наверное, такой: нужен комплекс. Но комплекс очень индивидуальный.
И, к сожалению, никто за самого пострадавшего, за человека, который пережил травму, не выяснит, какой комплекс конкретно ему нужен. Это должен понять сам человек. Это мой вывод.
Я не отрицаю, что со временем может появиться что-то еще. Иногда становится страшно от этой мысли. Но посмотрим. Я стараюсь верить в лучшее. Оптимизм - это, наверное, то, что, кроме веры и разговоров внутри себя, помогало мне выжить в подобных, нечеловеческих условиях.
Карина Рубинштейн: Если говорить о будущем, кроме выставки ты планируешь что-то на долгосрочную перспективу? Я имею в виду не творческие планы, а более глобальный вопрос, связанный с Израилем. Готов ли ты строить свое будущее вместе с нашей страной после всего, что произошло?
Андрей Козлов: Да. Честно, без всяких увиливаний - да. Но не в полной мере. На сто процентов находиться там... Во-первых, я просто свободолюбивый человек и не отрицаю, что еще где-нибудь успею пожить.
А Израиль для меня лично - страна, куда меня привел Бог. Но в то же время отношения с Израилем у меня довольно сложные. Там я больше чувствую тревогу.
Если говорить конкретно об этих двух годах, мне просто не работается там. Чтобы создавать искусство, нужно находиться в правильном состоянии ума. И, честно, я пока не очень понимаю, каким будет результат всего этого. Я просто знаю, что должен это сделать.
Как будто это какая-то миссия. Я должен пока быть здесь и работать. Поэтому я встаю утром - не всегда рано, иногда в девять, десять или одиннадцать - и сразу иду в студию. Провожу там большую часть времени просто потому, что надо все это закончить.
Карина Рубинштейн: Твои отношения с Богом более стабильные, чем отношения с Израилем?
Андрей Козлов: Мои отношения с Богом тоже всегда поддаются сомнению. С этим тоже были проблемы, потому что я вообще не очень понимал, зачем Бог дает мне все это. И до сих пор, скажем так, мучаюсь с этим.
Но я на пути. Я думаю, что я на пути. А путь однозначно осилит только идущий.
Карина Рубинштейн: Андрей, спасибо тебе огромное за это очень искреннее интервью и за то, что поделился с нами своими страхами, переживаниями и, конечно же, планами. Удачи в их осуществлении и на твоем пути.
Андрей Козлов: Спасибо большое. До свидания.
комментарии