Юрий Голышак: "Люблю Израиль. Но не понимаю, как вы тут живете"

Перед беседой с самым известным на сегодня спортивным журналистом России, автором бессмертной рубрики "Разговоры по пятницам" издания "Спорт-экспресс" Юрием Голышаком уговорил его поэкспериментировать. После каждой произнесенной им фамилии уточнять – "наш ли человек". В смысле, еврей ли. Оно стоило того: наш разговор касался темы евреев в российском и советском спорте.

В начале разговора взял паузу, решив проверить работу диктофона: это самый страшный сон для интервьюера, когда вдруг выясняется, что техника отказала.

Помню, как Дэви Аркадьев, знаменитый спортивный журналист, соавтор Блохина и Лобановского в написании книг, рассказывал, как его прошиб холодный пот в Израиле, когда выяснилось, что в записанном на видеокамеру интервью с Валерием Васильевичем нет звука.

Проверяю диктофон, а Юрий меня уже угощает историей на эту тему. У него таких историй – как у Юрия Никулина анекдотов. И как у Юрия Никулина, всегда по делу, в тему. И все, ну, скажем, почти все, такие, что либо рот от удивления открываешь, либо головой качаешь – тоже удивляясь…

– Когда-то Вагиз Хидиятуллин (известный в прошлом игрок сборной СССР по футболу – И. Л.) возглавил профсоюз футболистов. Я делал с ним интервью. Закончил, кинул диктофон в рюкзак, забыв, что там меня дожидались две банки тушенки, купил их возле метро. Эти банки придавили диктофон, и я был вынужден восстанавливать разговор по памяти. К слову, о Лобановском. Когда-то Костя Клещев интервьюировал его. И сели батарейки диктофона. Костя тыкал кнопки, тыкал, а Валерий Васильевич смотрел на это брезгливо, потом – как только он один умел – развел руками и говорит: "Молодой человек, вы не готовы к работе!" А вот еще история. Меня как-то пригласил Перетурин (известный советский и российский спортивный комментатор – И. Л.) в бани. В Краснопресненские. В те самые, где через полгода застрелят Квантришвили. Мы говорили часа полтора, причем, как сам понимаешь, разговор в бане – он особенный с точки зрения искренности. И у меня не сработал диктофон. А то интервью было потрясающим в том смысле, что Перетурин говорил сплошную фактуру. И я умудрился по памяти восстановить всю беседу. Интервью вышло на полосу в "Московской правде". И когда я визировал текст у Владимира Ивановича, он только одну правку внес своим неповторимым и незабываемым тембром: "Ну что же вы, это было с "Пахтакором", а не с "Зенитом", я же четко произнес".

– Юрий, о грустном. Настроение, наверно, не очень…

– Когда все началось, глотал все новости жадно. Сейчас отстранился от всех новостей. Вообще ничего в себя не пускаю. Такая у меня защита от всего этого. Спасает, что очень много работы, даже нет времени на любимое дело, путешествия. А жаль, нашел потрясающее место. Туда даже на машине невозможно добраться. Место называется Городолюбля.

– Какое "вкусное" название, умели же раньше называть места…

– Это другой конец Вышневолоцкого водохранилища. В те места можно добраться только пешком, да еще на велосипеде. Там леса, а за ними потрясающий монастырь и водохранилище подъедает старое кладбище. Ни одной души вокруг, памятники торчат прямо из воды, с крестами перекрученными. Это то место, куда мне сейчас позарез нужно, чтобы уйти от всего этого, что в новостях. Я настолько не хочу слышать эти новости, что боюсь, когда прощелкиваю шесть кнопок, чтобы добраться до канала "Культура", что они, новости, успеют промелькнуть.

– Раз будет разговор о евреях, то как же без анекдота про евреев. Экзамены в музыкальную школу. Мальчик чудесно играет на скрипке, и комиссия его умильно слушает. После выступления, наперебой восхищаясь его игрой на скрипке, мальчика спрашивают: "Как тебя зовут?" "Петя", — отвечает он. Все замолчали… "А фамилия какая?" – "Иванов". Комиссия взволновалась. Этого не может быть! Как же так, что же такое?! "А отчество какое?!" – "Васильевич". Тут уже все пришли в жуткое волнение, но председатель комиссии, переборов сумбур в голове, спрашивает: "А папу, папу как зовут?!" "Василий Пинхасович". "Фу-у-ух, – все вздохнули с облегчением. – Как глубоко могут прятаться таланты!" Так вот, ты встречался с евреями в спорте, прятавшими глубоко свои таланты, как в том анекдоте? Ну вот, чтобы яснее вопрос был, по персоналиям: например, я совершенно недавно с удивлением узнал, что Ирина Роднина – еврейка. Не то чтобы специально интересовался этим вопросом, но, узнав, удивился…

– Ой, и для меня это новость. И новость, не скрою, приятная. Насчет талантов. Олег Базилевич (знаменитый советский футбольный тренер, работал в киевском "Динамо" и сборной СССР в тандеме с Валерием Лобановским – И. Л.) Я на эту тему никогда не заморачивался, не задумывался, пока мне Виктор Звягинцев не рассказал историю о том, как на него как-то в киевском "Динамо" цыкнул Базилевич. Это цыкание пришлось на момент, когда Звягинцев уже находился на грани срыва, он к тому времени испортил отношения с тренерским дуэтом Лобановский – Базилевич. Звягинцев рассказал, что Базилевич ему что-то колкое сказал, и защитник при всей команде схватил тренера за грудки и громко произнес: "Сейчас удавлю, жидовская морда!"

– Звягинцев спустя много лет не испытывал неудобств от тех слов?

– Нет. Мне он рассказал этот эпизод с нотками торжества некоего и, насколько я знаю, никогда не сожалел о сказанном. Он мне говорил: "Это были такие два гуся (Лобановский и Базилевич – И. Л.), что если о чем жалею, то только о том, что не удавил". Звягинцев вообще ни о каких поступках в жизни не раскаивался. Такой был человек, самодостаточный, я бы даже сказал – особенный.

– В Киеве, насколько я знаю, тех, кто упоминал про "жидовскую морду", не принимали и отторгали. Знаменитый форвард "Динамо" шестидесятых годов двадцатого века Виктор Каневский, еврей по отцу, как-то обмолвился о некрасивом поступке одного из лидеров "Динамо", человека известного и знаменитого в футбольном мире, который что-то там сказал по поводу еврея Каневского или евреев. Но команда так отреагировала, что никогда позже этот человек не рискнул повторить свой поступок. А Валерий Васильевич так жестко "отбрил" одного своего подчиненного, который водителю, "инвалиду пятой графы" (термин Дэви Аркадьева), что-то такое сказанул. Лобановский сказал: "Завтра, если не извинишься за эти слова, можешь писать по собственному и забудешь, что работал в "Динамо". В "разговорах по пятницам", а их было множество за двадцать лет, отдельно тема еврейства всплывала, возникала?

– Конечно возникала. И не только когда интервьюировал человека еврейской национальности. Антисемитизм у нас в стране проявляется нечасто, но ярко. И когда говоришь по душам с евреем, практически нет такого, у кого не было бы своей истории на подобную тему. Евреи – они же разные: кто-то обижается, кто-то гордится. Например, Деннис Лахтер (известный футбольный агент – И. Л.) рассказывал мне, что каждый случай антисемитизма, с которым сталкивался он, воспринимался как личная награда. Шабтай Калманович рассказал мне с большим удовольствием, что он упомянут в книге "65 самых известных евреев мира". Мы с Кружковым (соавтор Голышака по "Пятничным разговорам") тут же поинтересовались: на каком же месте? Калманович ответил: там все по алфавиту. Мы не отстаем: "Шабтай Генрихович, с кем вы соседствуете в списке?" Он: "За мной следом Имре Кальман!" И хотя он сказал, что не очень придает значение этому, я так понял, на деле он очень гордится попаданием в книгу.

– Готовил вопрос по Калмановичу на потом, но раз заговорили, то спрошу сейчас. Во-первых, не могу не отметить твой вклад в историю, так как именно в первом с тобой разговоре узнал (думаю не только я, но и, так сказать, широкая общественность) вторую фамилию Владимира Высоцкого – Шухман.

– Шуцман.

_________________________________________________

Не могу не привести цитату из опубликованного на сайте 9 канала интервью с Юрием Голышаком пять лет тому назад. "Поехали (рассказ Калмановича) мы с Высоцким в Америку. Двенадцать дней были там. На границе он дает мне паспорт, мол, я языками не владею, сам поговори. Открываю паспорт, а там написано: Владимир Семенович Шуцман. И все эти высоцковеды – они потом, жух-х-х, подтянулись, стали рыть, оказалось, что Калманович – он как барон Мюнхгаузен, никогда не врал, только святая правда".

__________________________________________________

– В беседах с Калмановичем тему Израиля затрагивали?

– Да постоянно. Он нам рассказал, как в тюрьме продавал – а может, дарил - собственные анализы мочи, чистейшие, тем, кто кололся или сидел на наркотиках. Это притом что Калманович был самым охраняемым в мире заключенным. К слову, одна из версий его гибели была основана на том, что он якобы собирался писать книжку со мной и Кружковым, в которой хотел озвучить все то, что до поры не имел права озвучивать. Со своим адвокатом, как он называл его – "Сашка, Сашка" (Александр Добровинский, один из самых известных российских адвокатов), он обсуждал возможность сокращения срока подписки о неразглашении, которую дал после освобождения.

– Подписка в Израиле или в России?

– Сейчас не могу точно вспомнить, помню только, что давал он какую-то подписку. Кажется, семилетняя по сроку. Оставалось года два до окончания срока подписки, он хотел его сократить, чтобы начать писать книжку. Хотя нам говорил, что спецслужбы — это не та организация, где положительно относятся к пиару.

– Душа у тебя в пятки не ушла, когда узнал про такую версию? Мы же книги читаем, фильмы смотрим: если что, спецслужбы зачищают всех, кто хоть краем затронут ненужным знанием?

– Никакого мороза. Я не боюсь мороза. В юности ездил на войну в Чечню, еще куда-то в горячие точки совался. У меня позднее зажигание. У меня мороз по коже идет потом, когда осознаю, куда ездил, кого видел, с кем говорил. А когда я предвкушаю что-то, то воспринимаю это как будто я в доброй сказке.

– Написать книгу в соавторстве с Калмановичем – сладкая ведь тема, правда?

– Не знаю. Эту тему я тоже глубоко в себя не впустил. Книги писать – сложнейшее дело. У меня были такие попытки. И понял: это тяжелейший труд, не имеющий ничего общего с привычной журналистской работой. Сейчас мне поступают предложения от очень интересных людей и за большие деньги – написать книгу в соавторстве с ними. Я вроде и "да-да-да,", а все равно в душе "нет-нет-нет".

– Я слышал версию, что Калмановича убили, заподозрив его в "заказе" Вячеслава Иванькова.

– Это одна из самых распространенных версий. Якобы нашли в багажнике автомобиля Калмановича полтора миллиона долларов.

– Да, предполагали, что это вроде как откупные.

– Мы потом говорили со вдовой Калмановича. Она сказала: "Ну какая чушь, ну какие откупные". Там масса других версий была. Что он кому-то дал в долг, а человек не хотел возвращать. Потом говорили, что это все из-за конфликта по фармацевтическому бизнесу Калмановича: мол, кто-то не поставил товар, хотя предоплата была уже. Эти версии – они, если можно так сказать, более земные. Мне очень жаль, что это все случилось. Для меня это личная трагедия. У меня на столе на даче лежит медаль, подаренная Калмановичем. Посвященная "Жальгирису". Я до сих пор помню малейшие нюансы наших с ним встреч. Как он знакомил нас с Владасом Гарастасом (знаменитый советский и литовский баскетбольный тренер – И. Л.). Какой-то старичок подсел к нам. Шабтай начал с ним говорить о баскетболе. И вдруг, повернувшись к нам: "А кстати, ребята, познакомьтесь, это Владас Гарастас".

– Ты – и не узнал Владаса Гарастаса?

– Так в том и дело, что нет. Я даже на тот момент не был уверен, что он жив. Мы, когда нас представили, с Кружковым одновременно пирожным подавились. Гарастас так весело рассказывал истории про Сабониса. Если бы меня спросили, сколько раз в жизни встречал реальных гениев, то было их не так много. Калманович – из таких, из гениев. Человек не с нашей планеты. Мыслящий какими-то другими категориями. Человек, для которого невозможного мало.

– И очень большой жизнелюб, наверное.

– О да. Он постоянно целовался при встрече. Как-то в Олимпийском комитете России пытался расцеловать вахтера: хотел свою огромную голову просунуть в крошечное окошко вахтерской.

– Просунул?

– Нет, тот самый редкий случай, когда не добился желаемого. Это была одна из наших с ним последних встреч. Она была случайной. Говорили о книге. Он говорит мне: "Давай созвонимся, я сегодня слетаю в Неаполь между делом". Я еще подумал: "Ну как это можно – вот так, между делом, слетать в Неаполь, на денек!" Я когда собирался в Неаполь, недели две только маршрут определял.

– А тебя самого в евреи не определяли? Фамилия-то дает основания пофантазировать…

– Бывало, бывало. Недавно вот один коллега на вручении премии "Энергия побед" выпил лишнего, подсел ко мне, и так доверительно: "Юра, а ты жидок?" Получив отрицательный ответ, спросил: "А Кружков?" "Спроси сам у него", – отвечаю. Что же касается фамилии, то тут есть отдельная история.

– Как любите говорить вы с Кружковым, рассказывайте же побыстрее!

– Приехал я в Израиль. Было совершенно потрясающе. Чувствовал себя как дома, абсолютно. Единственное, что мешало, – какая-то адская жара. А так – полное ощущение, что это вот мое, Израиль. Я обнаружил совершенно потрясающего экскурсовода с красивой фамилией Литвак.

– А главное – редкой! Везет же тебе на нас, Литваков… Как звали?

– Литвак помню, имя забыл. Помню только, что он был спецназовцем до репатриации. Еще во времена СССР. До сих пор не могу его забыть. Лучше экскурсовода – а поездил я немало – не встречал. Это была харизма на уровне Калмановича. Едем мы на какую-то экскурсию, кажется в Тель-Авив, в машине гид, я и какая-то туристка из соседнего отеля. Я потом спрашиваю ее: "Чем занимаешься?" Она: "Я писатель". И какой-то там коуч психологический. Тогда это была редкость. Мне показалось, что это все фигня какая-то: психология, как добиться успеха. Я ей рассказал под мартини историю, как мы в Чечне ходили по домам, искали мародеров. И как невольно сам стал мародером. Нашел в одном доме книжку. Автор – Лев Толстой, "Война и мир". В ее обложке застрял осколок. Она мне: "Ой, использую эту историю в своей книге". И стала она меня наставлять почти по-дружески. "Как твоя фамилия?" – спрашивает. "Голышак", – отвечаю. "Нет, – говорит, – с такой фамилией ты ничего такого в жизни не добьешься, нужен громкий псевдоним. Вот у меня псевдоним так псевдоним". Если не ошибаюсь, она звалась Натальей Грейс. Я спрашиваю ее: "А какая твоя родная фамилия?" Она отвечает: "Никому никогда не скажу". Я посмотрел позже ради интереса в "Википедии": Булычева-Самохина. Я потом в Питере в самом стильном книжном магазине, Доме Зингера, наткнулся на ее книжки. В разделе "Бестселлеры".

– Ну вот обманул девушку, фамилию не поменял, а известным всей стране стал.

– Когда-то я разговаривал с Сан Санычем…

– Карелиным? (Знаменитый советский борец, трехкратный олимпийский чемпион – И. Л.).

– Да. Я как раз вчера вспоминал эту историю, к юбилею Карелина. Он тогда в первый раз в Думу баллотировался…

– Он же был вместе с Шойгу и Шаймиевым основателем партии "Единая Россия"…

– Так вот, какие-то немного тронутые на голову товарищи привели к Сан Санычу имиджмейкеров. И те успели дать ему три совета. Отрастить волосы. А бритый под Чапаева Карелин – это был мировой бренд! Перестать ездить на внедорожнике. Перестать картавить: народ вспоминает Ленина. Так что совет сменить фамилию на благозвучную – еще ничего себе совет.

– Почти как в московском"Локомотиве" с Педриньо: руководство клуба настояло, чтобы на майке игрока не было надписи "Педриньо". В свете борьбы не с теми, что надо, моральными ценностями...

– У нас, я помню, тоже старались не упоминать фамилию Ананидзе (Жано Ананидзе, известный в прошлом игрок московского "Спартака" и сборной Грузии –И. Л.), все это прятали под Жано.

– В журналистской среде псевдонимы – дело частое. Особенно – мы же помним главную линию разговора – когда речь шла о людях с пятой графой.

– Раньше был разнарядка: сколько евреев брать на работу в редакции. Тем приятнее, что мой любимый Леонид Федорович Трахтенберг (знаменитый советский и российский спортивный журналист) сохранил свою прекрасную фамилию…

– И гордо ее носит до сих пор.

– И с гордостью носит ее до сих пор. Фамилия-то мощная, в переводе на русский язык означает "Ебун-гора".

– Героями "Разговоров по пятницам" часто были советские футболисты, поигравшие в начале и середине девяностых годов в Израиле. Чанов, Баль – это так, навскидку.

– Пытаюсь вспомнить, с кем еще, точно был еще кто-то…

– Пока ты вспоминаешь, расскажу тебе. Я часто гуляю с внуком по району Тель-Авива, где расположен стадион клуба премьер-лиги (израильской, не пугайся) "Бней-Иегуда". Первый раз, признаюсь, испытал шок: иду, вижу барельеф на входе в тренировочную базу. И лицо знакомое. Подхожу ближе, читаю на иврите: "Николай Кудрицкий". Кудрицкий, известный в прошлом игрок днепропетровского "Днепра", чемпион СССР восемьдесят восьмого года, влюбил в себя поклонников этого специфичного клуба. Он играл тут три сезона, провел восемьдесят пять матчей и наколотил пятьдесят один гол. Тут он, в Израиле, и погиб: разбился, когда ехал на встречу с бывшими партнерами, игроками сборной Украины, игравшими в Израиле товарищеский матч…

– Ничего себе история! А что касается легионеров из бывшего СССР, запомнилось много всего. Чанов немного сожалел, что уехал в Израиль. Виктор Чанов – он, по моему ощущению, вратарь уровня даже выше дасаевского. Я Чанова просто обожал. Я его понимал лучше Дасаева. В нем не было высокомерия дасаевского. Не было в нем ауры величия. Он был прекрасен своим несовершенством. Как был прекрасен своим несовершенством Игорь Беланов. Маленький, кривоногий, и раз – лучший игрок Старого света. Лобановский любил говорить: "Невозможно вылить из графина больше, чем в него помещается". И сам же – Чанов, Беланов – выливал, больше, чем помещалось. Так вот, когда Виктор говорил про израильскую эпопею, всегда проскальзывало сожаление: "Не в Израиле я должен был быть, а в Англии, в "Манчестер Юнайтеде". "МЮ" активно Чановым интересовался. Я уже не помню, под каким предлогом все сорвалось. Позже Сергей Хусаинов (известный российский арбитр ФИФА – И. Л.) мне рассказал, что "МЮ" потенциальных игроков отслеживает от рождения буквально. Чтобы не взять какого-нибудь Муту (Андриан Муту, извесный в прошлом игрок сборной Румынии, был отстранен от футбола, провалив тест на допинг – И. Л.) в команду. И насчет Чанова возникли подозрения в серьезном мухлеже с возрастом.

– То, что называли "битый-мазаный"…

– Да. А интерес "Манчестера" к Чанову реально был, да. Помню, он рассказывал мне, что хотел получить израильское гражданство. Но опоздал с этим на год-два: если бы подал прошение по приезде, могли и дать, а так – не дали, в какие-то временные рамки не укладывался. Чанова до сих пор в Хайфе боготворят. Уваров рассказывал, что именно игра Чанова за "Маккаби" сподвигла Авраама Гранта искать вратаря такого же уровня в Союзе.

– Баль же был знаменитым "травилой", современным Бубукиным (знаменитый в прошлом игрок сборной СССР по футболу, отменный рассказчик и душа любой команды – И. Л.), хохмачом.

– Да. Но вот какая штука вышла. Мы шли на встречу с ним, ожидая встретить человека, сыплющего шутками и хохмами, а встретили… Ой, секунду, перепутал, это Баль хотел получить израильское гражданство. Баль Андрей, не Чанов. И вот – встретились, хохмил, шутил, но ни одна байка, хохма никого персонально не обижала. Не были злыми они, понимаешь? До этого были потрясены, что Баль, чемпион мира среди юниоров, автор знаменитого гола в ворота сборной Бразилии на чемпионате мира восемьдесят второго года в Испании, многократный чемпион СССР, обладатель Кубка Кубков, заслуженный мастер спорта, сам приехал в нам в гостиницу, скромненькую, на окраине Киева. Потом мы с ним вышли, он закурил сотую, наверное, сигарету за день, и какие-то ребята мимо проходили. Я подумал еще: сейчас они бросятся за автографом, Баль же!

– И?

– Скользнули по Андрею взглядом – и пошли дальше. Никакого интереса.

– Так проходит слава…

– На следующий день едем в гости к Чанову. Сидим в кафе в центре Киева. Сидели два-три часа: хоть бы кто-то узнал легендарного голкипера. Это Чанова-то, чье лицо было узнаваемо сразу… Кстати, мы стеснялись, но задали вопрос. Про операции на лице. Это ж врожденная травма, как мы догадывались. А Виктор охотно, легко все рассказал: была врожденная патология – заячья губа. Помню почти дословно: "И операция была не одна. Сейчас посчитаю. Три, четыре, пять… Девять. Первую сделали в 6 месяцев. Последнюю – лет в 9. Хирургическое вмешательство при такой патологии помогает не всегда. Но мне повезло. Родители вовремя забили тревогу, нашли хороших врачей, плюс я усиленно занимался с логопедом. Так что многие даже не в курсе моей беды". А что касается узнаваемости – случай для сравнения. В Москве сидели как-то в ресторане с Дасаевым. Все посетители и сотрудники пожирали Дасаева глазами. А раз в гостинице "Космос" мы сидели с Давидом Кипиани (знаменитый в прошлом футболист тбилисского "Динамо" и сборной СССР – И. Л.).

– Господи, какие вы счастливые с Кружковым!

– С Кипиани я сидел один. Было это незадолго до его гибели. Все дамы с низкой социальной ответственностью толпились в том же холле гостиницы "Космос". Забыв про клиентов, не сводили глаза с батоно Дато. Подбегали, просили автограф. Некоторые просили сфотографироваться с Кипиани, но тот говорил: "Это будет вам очень дорого стоить". Ни с одной не сфотографировался в конце концов. Иди знай, где потом это фото всплывет.

– Мудрый батоно Дато! Почему до сих пор Шура Уваров не стал героем "Разговора по пятницам"? Последний вратарь республики, последний голкипер национальной сборной в истории СССР. Персона!

– Мне всегда хотелось поговорить с Уваровым. Но постоянно откладывал это на потом. Вот был такой боксер – Борис Лагутин.

– Олимпийский чемпион, пятьдесят шестой год.

– Да. Как-то мы с Кружковым встретили его в спорткомитете, шел мимо бодрым шагом. Я вполголоса спрашиваю Кружкова: "Саш, вот Лагутин, почему он у нас еще не был в рубрике?" Кружков ответил: "Потому что уважаемый Борис Лагутин последние сорок лет дает интервью, словно старую и одну и ту же пластинку ставит". Мы, конечно, взламывали и не такие крепости, но людей подобного типа трудно спихнуть с наезженной колеи. Вот и Уваров. До какого-то момента вся его жизнь шла ярко, разнообразно, водопадно. А потом встала в одну колею и плавно по ней поехала. Вот как уехал в Израиль, так и плавно поехала. Колея прекрасная, но очень ровная. Его уже порасспросили обо всем сорок раз, и он дал сорок интервью, очень похожих друг на друга. Конечно, надо бы попытаться вытрясти что-то новое, но азарт уже не тот. Ощущение глубоко пропаханной борозды тут. Отмечу, что про Уварова все хорошо отзываются. Даже ветераны московского "Динамо".

– Даже! Ха-ха-ха!

– Все говорят: замечательный человек.

– Могу подтвердить. В конце нашей беседы попросил Уварова поздравить на видео местного, аборигена, игравшего с нами по субботам в футбол. Шура моментально откликнулся. Видел бы ты глаза аборигена, когда на послефутбольном пиве я включил поздравление: сорокалетний мужик, повидавший, повоевавший, плакал…

– И коли заговорили об Израиле. Тут меня убили цены. Они просто невозможные. Пожалуй, единственная страна мира, где побывал и так и не понял, как тут люди с такими ценами живут. Не мог понять: как так, кругом наши люди – отчего цены-то не наши?!

– Эх, никогда академик не поймет доярку, особенно если он не рожал. Не понять вам нас, израильтян, весело хохочущих при виде смешных цен, скажем, за ужин в кафе на Трафальгарской площади Лондона. Кто в Израиле живет, тот над ценами смеется в любом другом месте мира. Но продолжим. В начале двадцатых годов много говорилось об интересе российских клубов к Йоси Бен-Аюну.

– Слышал об этом. Говорили, что он сложный по характеру парень. Я за него переживал. Я вообще за евреев переживаю, хотя бы из тех соображений, что евреи много сделали для меня на пути в журналистику. Гораздо больше, чем неевреи. Если бы не Александр Львов, Владимир Гескин, не знаю, где бы я сейчас был.

– А еще Кучмий, основатель и первый главный редактор "Спорт-экспресса"…

– Сразу поспешу сказать: Кучмий – украинец. Кажется, из Луцка. Его похоронили на Ваганьковском кладбище. На старом участке. По какому-то совпадению его могила расположена буквально ограда в ограду со знаменитым советским футболистом и тренером Семичастным.

– Михаилом.

– Да, потому что я знал и другого известного Семичастного. Главу КГБ, Владимира. Этот Семичастный, второй, пришел как-то к нам в газету "Правда". Поговорить о чем-то актуальном. В начале 90-х актуального было много. И я внезапно заговорил с ним о киевском "Динамо". Все, он забыл про все, про старых "правдистов", про политику. Мои старшие товарищи по цеху смотрели на меня с ненавистью, потом с офигением: чем же можно увлечь самого Семичастного до такой степени?! Кстати – о могилах! Был такой герой сталинских времен Алексей Стаханов. Говорят, он умер в сумасшедшем доме: пьяный, поскользнулся на банановой кожуре, ударился головой. Его могила на кладбище совершенно заросла.

– В Москве?

– Нет. Ему дали квартиру в Москве, в знаменитом Доме на набережной. Он выходил поддатый, садился на крыльце, играл на баяне, закусывал огурцом. Его убрали из столицы, подальше с глаз людских. Кажется, на родину, кажется, если не ошибаюсь, в Горловку. Его там похоронили. А потом могилу случайно нашли в бурьяне. К чему я? Я до сих пор в шоке от твоей истории с барельефом Николая Кудрицкого. Я надеюсь, что за его могилой на Украине ухаживают. Это – повторюсь – для меня очень болезненный вопрос. Мои родственники похоронены на небольшом кладбище в Подмосковье. Там я случайно набрел на могилу с надписью "Александр Серый".

– Режиссер "Джентльменов удачи".

– Да. Именно он, а не Данелия, как все думают. Данелия помогал. Могила скромная-скромная, никто о ней в поселке не знает. А ведь человек какой! И тут снова вспоминаются Николай Кудрицкий и Тель-Авив.

– Вот на какие грустные ассоциации я навел тебя. Давай вернемся к более нашей теме.

– Когда я иду на интервью с евреем, заранее знаю: собеседник будет что надо. Одно время моим любимым собеседником был Эдуард Исаакович Шкловский, глава судейской коллегии. Помню, Романцев (знаменитый в прошлом советский и российский тренер) тогда в сердцах заявил, что Шкловский – это тормоз российского футбола. Шкловский обрадовался, через меня и газету "Московский комсомолец" заявил: "Тормоз – очень полезная функция". Был такой судья – Шая Штернгель, в основном работал лайнсменом. Как-то не выпячивал свое еврейское происхождение: сохранив первозданную фамилию, почему-то требовал звать его Александр Максимович. Хотя был Маркусовичем. И вот как-то мстительный Шкловский высунулся в коридор, увидел Штернгеля и выкрикнул: "Шая!" Тот идет себе дальше, не его, типа, окликнули. Чуть побледнел. Шкловский еще громче: "Шая, Шая Маркусович! Вы куда?" Потом, уехав в Израиль, Александр Максимович, говорят, вернул себе имя Шая. За Маркусовича не поручусь.

– Ты работал вместе со Львом Россошиком, знаменитым журналистом, блестяще разбиравшемся в спорте…

– Потрясающий человек. Самый красивый человек в "Спорт-экспрессе". От него всегда пахло прекрасным парфюмом. Он носил шикарные шейные платки. Я терпеть не могу перстни у мужчин, но вот перстень на мизинце Россошика смотрелся удивительно изящно. Он в "Спорт-экспрессе" мог все. Он не снисходил с Олимпа к юным журналистам – но меня как-то привечал, относился тепло. Он был такой член политбюро "Экспресса". Он, Кучмий…

– Беленький? (Александр Беленький, знаменитый советский и российский спортивный журналист – И. Л.) Он разбирался в боксе, как Королев в ракетах.

– Совершенно чудесный человек. Мне жаль, что мы немного разошлись по жизни, когда в "Спорт-экспрессе" начались все эти революции. Приходили новые владельцы, шли массовые увольнения. Беленький был среди тех, кто ушел, я и Кружков – среди оставшихся. Это нас немного отдалило. Мне жаль, потому что Беленький – глубочайший человек, каждая встреча с ним была подарком, не хотелось расставаться.

– Почему "Спорт-экспресс" в пору создания и расцвета стал местом, где на один метр приходилось сто мэтров?

– Был очень тщательный отбор. До сих пор сам не верю, что прошел это сито. Просочился в редакцию. Надо было видеть, как Кучмий подбирал кадры: внимательно, изучая кандидата. Была ситуация, очень типичная для того "Спорт-экспресса" с точки зрения кадровой политики. Взяли сотрудника из достаточного серьезного издания. Он проработал у нас ровно день. Как Гафт в театре, если не ошибаюсь, имени Моссовета. Он же побывал во всех столичных театрах.

– А чего уволился человек? Или уволили?

– Понял, что не потянет, другие требования, другой ритм, другая скорость в работе. Мало того, что ты делал свою работу, так тебе за день было десять звонков от начальства с требованием сделать что-то дополнительное.

– Ты работал в "Правде". Понятно, что это была "Правда" уже российская, но тем не менее это была "Правда". Правду, правду, и ничего кроме правды: евреев много был в "Правде"? Ведь газета без евреев – что суп без соли…

– Когда я пришел туда, многие старые "правдисты" уже разбежались. Кто мог оказаться в новой "Правде" под названием "Российская газета" – тот в ней оказался. Поднявшись на два этажа в том же здании – кстати, на улице Правды. Дом 24. Мне достался кабинет Всеволода Овчинникова (знаменитый советский журналист-международник, автор советского бестселлера "Ветка сакуры").

– Ничего себе, это все равно что выпускнику школы КГБ – кабинет Дзержинского на Лубянке…

– Совершенно верно. От старой "Правды" что-то оставалось – и исчезало медленно. Ордена "Правды" исчезли со знамени – говорили, их увезли в Грецию новые владельцы. Зато в секретариате лежал под вечным стеклом список внутренних телефонов "правдистов". Еще советских времен. Первая фамилия, на которой я споткнулся, – Николай Васильевич Гоголь. Работал то ли в секретариате, то ли еще где. Евреев было много в "Правде", зашифрованных, а вот когда я пришел, их почти не осталось.

– Кто тебя удивил принадлежностью к евреям, о ком ты бы ты не подумал?

– Я что-то слышал про Анатолия Владимировича Тарасова…

– Ого…

– Говорили о еврейских корнях, но так, на уровне слуха. Но если это правда – я не удивлен.

– Почему?

- Да внешность. Умный, активный, затейник. Плюс, говорю же, в ряде интервью такое предположение мелькало.

– В советском спорте – не газете – был ли антисемитизм? Мог ли кто-то посетовать на нереализованность, так как душили по пятой графе?

– Если и мешало, то не сильно чтобы. В русском человеке нет агрессивного антисемитизма. Могу судить по себе. Когда в московском "Локомотиве" играл футболист Абрамзон, я переживал за него персонально. Он и футболист был неплохой. Кажется, исключительно кудрявый. А может, воображение дорисовало.

– Раз мы перешли к полям обетованным, футбольным. Первый, наверное, из известных евреев, гонявших мяч, –это Михаил Гершкович, обладатель кубка страны, игрок сборной СССР.

– Михал Данилович – он чемпион мира…

– Удивил…

– По умению дружить. Это умение делает из него скверного клиента для журналистов. Он если дает интервью, то стерильные, выверенные. Потому вряд ли когда-нибудь приду к нему на большое интервью.

– Борис Разинский. Знаменитый советский футбольный вратарь. Чемпион Олимпиады пятьдесят шестого года. Прославился тем, что часто играл в нападении, причем забивал не с меньшей регулярностью, чем тащил самые "мертвые" мячи. Разинский считался самым "прыгучим" голкипером СССР.

– Последнее интервью, которое он давал, было со мной. Мы с ним встретились в какой-то пивнушке, на московской окраине. Сели, я тогда еще выпивал…

– Какая фраза сочная, аж слюнки потекли…

– У него блестел глаз и золотой зуб. Выглядел моложаво, прекрасно говорил. Как до семидесяти лет играл вратарем. Рассказывал про знакомство с Галиной Брежневой. Если я доживу до семидесяти лет, то хочу быть таким, как Борис в той пивнушке. А через полгода-год Разинский вдруг умер.

– На одной из всемирных Маккабиад Разинский тренировал сборную России по мини-футболу. И увел команду с поля в каком-то матче в знак протеста против судейского произвола. Суровый мужчина.

– Да, он мог полезть в драку. Был озорной, легкий, веселый, никак не старик.

– Почему вдруг интервью с Разинским? Он в принципе не из "первачей", не из тех, кто в первых рядах советского футбола…

– А потому что на тот момент в живых оставалось трое из состава сборной, выигравшей "золото" в 1956 году в Мельбурне. А выбирали из двух: Никита Симонян с нами не общается, он считает, что мы поссорили его с напарником по той сборной, Алексеем Парамоновым. Выбор был между Рыжкиным и Разинским.

– Футбольные администраторы. По частоте упоминаний они уступают только воспоминаниям о пьянках и гулянках в вашей рубрике. И большинство администраторов были евреями.

– Я ни разу не видел знаменитого Матвея Соломоновича Юдковича, легендарного администратора ленинградского "Зенита". Но много слышал. Их было два великих – Юдкович и киевлянин Рафаэль Фельдштейн. Над Юдковичем в "Зените" часто потешались: он прятал деньги то ли в носки, то ли в трусы. А когда засыпал, деньги у него вытаскивали и потом смотрели на его реакцию. Проштрафившихся футболистов селили с ним в номер – Юдкович храпел, как трактор Паши Ангелиной. Это ему принадлежит знаменитая речь о том, почему тбилисское "Динамо" никогда не выиграет в Ленинграде: "Каждому игроку я приведу по две лучших ленинградских девчонки!" Из гостиницы "Прибалтийская", надо думать.

– Жаботинский – он еврей? Не Зеэв, Леонид – двукратный олимпийский чемпион в абсолютной весовой категории, штанга.

– Понятия не имею. Зато вспомнил, что какие-то антисемитские нотки мелькнули у Василия Алексеева, когда делали с ним интервью. В легкой форме, мы эту тему не развивали. Мы ж с Кружковым не в газете общества "Память" служим.

– Отдельная тема, глубокая и безграничная, как космос. Евреи и советские шахматы.

– У нас было великолепное интервью с Марком Таймановым. Это было волшебное прикосновение к человеку Серебряного века. Меня не покидало ощущение, что разговаривали с Блоком. Мы Марка Евгеньевича провожали до дома, он жил возле Черной речки, в доме немыслимой красоты. В дверях я его сфотографировал.

– Тайманов стал отцом в восемьдесят пять лет…

– Кажется, в восемьдесят три. У него очень яркая, стильная супруга. Просто глаз не оторвать. Я узнал об этом недавно: вдруг вспомнилось то интервью, заинтересовался судьбой. В интернете посмотрел фотографии. Рядом с такой женщиной можно оставаться деятельным, не декоративным мужчиной и до девяноста. И еще меня поразил Лев Псахис.

– Он живет в Израиле.

– Да. Мы до сих пор с Кружковым вспоминаем то интервью: мы так глубоко в жизнь, казалось, не ныряли. Ни до, ни после. Псахис – это океан.

А пометку "наш человек" Голышак так ни разу не использовал. А я и не настаивал. Ведь, как шутили в советские времена, все люди – евреи, просто не все еще в этом признались…