Дискуссия о смертной казни в Израиле почти никогда не начинается с абстракций.
Мой сын Юваль погиб 7 октября. Я знаю то чувство, когда смертная казнь кажется не только допустимой, но и единственно справедливой. Именно поэтому я стараюсь ему не доверять. В канун Песаха, праздника освобождения, этот вопрос звучит острее, чем когда-либо.
Дискуссия о смертной казни в Израиле почти никогда не начинается с абстракций. Она начинается с имен. С автобусов и кафе, с кибуцев и дорог. С памяти о сделке по обмену Гилада Шалита, в рамках которой вышел на свободу Яхья Синвар — впоследствии ставший одним из организаторов резни 7 октября. С того самого 7 октября, когда любые сомнения в праве государства на окончательный приговор стали почти непристойными.
На этом фоне аргумент в пользу смертной казни звучит не как теория, а как почти физический инстинкт: если угроза возвращается, то ее нужно устранить окончательно.
Песах: освобождение и ответственность
Мы отмечаем Песах как праздник освобождения из рабства. Но Агада не позволяет нам забыть: исход из Египта это не только дар свободы, это бремя ответственности. Народ, вышедший из рабства, должен был заново ответить на вопрос: кем он хочет стать.
Мотив праздника
"Помни, что ты был рабом в земле Египетской" — эта фраза в Торе повторяется снова и снова не как напоминание о прошлом унижении, а как основание для настоящей ответственности. Свобода обязывает. Особенно, свобода распоряжаться жизнью другого.
Вопрос о смертной казни — это вопрос о том, кем мы хотим стать. Народ, переживший Холокост и обретший государство, вновь оказывается перед выбором: использовать власть как возмездие или удержать ее в рамках принципа, который сам когда-то спас нас от обесценивания жизни.
Закон как обращение к суду
В стране без формальной конституции, но с сильным Верховным судом, принятие любого радикального закона — это всегда не только акт законодательства, но и обращение к суду.
Нынешний закон о смертной казни можно рассматривать как осознанный институциональный ход. Его логика проста и понятна: политическая система принимает заведомо спорный закон, конфликт переводится в судебную плоскость, а окончательное решение принимает суд, а не правительство. Такой шаг может преследовать и намеренно политические цели. Назовем их прямо: мобилизация электората и послание избирателям: "мы боремся за вас, но суд мешает"; делегитимация Верховного суда и превращение судей в политических противников, а не правовых арбитров; создание плацдарма для дальнейших реформ, ограничивающих независимость суда. Это не обязательно циничная манипуляция. Но это возможная стратегия некоторых политических сил. И она работает именно потому, что использует реальную боль и реальный страх людей как топливо для институциональной войны.
Пределы аргумента безопасности
Аргумент сторонников смертной казни нельзя понять вне опыта обменов заключенных. История знает случаи, когда освобожденные возвращались к насилию. Отсюда мощная логика: если человек уже совершил теракт, то государство должно исключить его возвращение полностью.
Важно не дать себя запутать: терроризм — это не только люди, но и идеи, сети, символы, финансовые потоки. Устраняя исполнителя, государство не устраняет источник. Более того, казнь порой усиливает символическое значение фигуры преступника, делает его героем или мучеником, привлекает новых последователей и сочувствующих.
Мораторий: компромисс или разрыв реальности
Израиль уже знает подобный опыт: смертная казнь существует в законе, но почти не применяется. Единственный реализованный случай, казнь Адольфа Эйхмана в 1962 году, был воспринят как историческое исключение, а не как прецедент.
Отсюда возникает идея компромисса: ввести смертную казнь, но де-факто не приводить приговоры в исполнение. Политически удобно: сигнализирует решимость и при этом избегает необратимого шага. Но эта конструкция опасна. Право, которое существует только в тексте закона, постепенно превращается в риторику. А риторика, использующая слово “смерть”, — это не нейтральный инструмент: она меняет политический климат, нормализует крайние позиции и готовит почву для следующего шага. В ночь Песаха мы вспоминаем, как слова фараона предшествовали его делам.
Сводоба как последнее, что не отнять
Виктор Франкл, переживший концентрационный лагерь, утверждал: у человека можно отнять все, кроме одного: свободы выбрать свое отношение. Это та же свобода, которую Тора называет основой человеческого достоинства или в философских терминах: быть субъектом, а не объектом чужих решений.
Смертная казнь закрывает это пространство навсегда. Она исключает возможность раскаяния, признания, осмысления. И ставит государство в позицию, от которой мы сами бежали из Египта: власть, окончательно решающая, кому жить.
К размышлению в ночь седера
Четыре сына Агады задают разные вопросы об одном и том же Исходе. Мудрый спрашивает: что это значит для нас? Злодей спрашивает: зачем это вам? Вопрос о смертной казни так-же и вопрос о том, кто этот "мы". Государство, которое казнит во имя защиты жизни, должно спросить себя, что происходит с ним самим в этот момент?
Международное измерение
Израиль не существует в изоляции. Введение смертной казни неизбежно вызовет давление со стороны демократических союзников, критику правозащитных организаций и осложнения в международно-правовой сфере. Это не только вопрос имиджа, но вопрос о том, какое место Израиль хочет занимать в сообществе демократических государств, разделяющих универсальные нормы.
Возражение понятно: почему государство, ведущее экзистенциальную войну, должно сверяться с позицией тех, кто в безопасности? Это законный вопрос. Но и ответ на него непрост: именно в моменты крайнего давления ценность принципов проверяется всерьез. Соблюдать их, когда легко, — не заслуга. Соблюдать, когда больно, — это и есть характер народа и государства.
Вопрос, который остается
Смертная казнь это не столько ответ на терроризм, сколько ответ государства самому себе. Она утверждает одно из двух: либо есть граница, за которой жизнь утрачивает неприкосновенность, либо даже за этим пределом мы не отказываемся от принципа, что жизнь не подлежит окончательному изъятию.
В канун Песаха этот вопрос звучит с особой силой. Потому что праздник освобождения — это не только память о том, откуда мы ушли. Это напоминание о том, кем мы решили стать, куда идем.
Возможно, самое честное в этой дискуссии заключается в признании ее неразрешимости:
Безопасность требует жесткости.
Потому что за ней стоят страх и утраты.
Право требует ограничений.
Потому что без них сила превращается в произвол.
Мораль требует сомнения.
Потому что слишком высокая уверенность в собственной правоте уже сама по себе опасна.
Ни одна из этих логик не может окончательно победить другие.
Попытка сделать это означает не решение, а утрату равновесия.
И, возможно, самое трудное — это признать, что жить приходится именно в этом напряжении, не снимая его и не подменяя простыми ответами.
И главный вопрос здесь не в том, имеем ли мы право казнить. А в том, кем мы становимся, если решаем, что имеем. И, возможно, ответы на него никогда не будут однозначными.
Д-р Хаим Бен Яаков
Генеральный директор Евро-Азиатского еврейского конгресса
комментарии