Сила традиции: почему с ней нельзя не считаться.
Вечером 4 мая тысячи хасидов прорывались через полицейские кордоны на гору Мерон. Дыры в заборах, светоотражающие жилеты вместо пропусков, марш-броски через галилейские леса в обход дронов и патрулей. Мерон объявлен закрытой военной зоной, в радиусе досягаемости ракет, которые "Хизбалла" запускала в этот район еще недавно.
Зрелище одновременно трогательное и абсурдное. Готовность идти против государственной машины, пренебрегать полицией, рисковать жизнью - это ведь именно те качества, которые два тысячелетия назад двигали воинами Бар-Кохбы. Только применены они вчера были ради цели, прямо противоположной той, ради которой погибали ученики Рабби Акивы. Те шли на смерть, чтобы жить свободными в своей стране. Эти идут под ракеты, чтобы исполнить обычай, про который сами не могут внятно объяснить, откуда он взялся.
Спросите любого из прорывавшихся: "Зачем?" Ответ будет примерно такой: "Хилула де-Рашби. Годовщина смерти автора Зогара. Он похоронен в Мероне. Нужно прийти на его могилу". Каждое слово в этом ответе, как мы сейчас увидим, повисает в воздухе.
Я пишу эти строки в Иерусалиме. В том самом городе, который, согласно традиции, Бар-Кохба отбил у римлян именно в Лаг ба-Омер. Ненадолго, на два с половиной года, но отбил. Если Лаг ба-Омер и связан с каким-то местом, то скорее с Иерусалимом, чем с Мероном. Но об этом позже.
Сила традиции: почему с ней нельзя не считаться
Прежде чем разбираться в источниках, нужно сказать честно: все. что связано с Лаг ба-Омером, для миллионов евреев - не предмет дискуссии, а живая вера. Мерон - второе по посещаемости еврейское святое место после Западной Стены. В обычные годы сотни тысяч паломников приходят туда зажигать свечи, молиться, плакать, петь, просить милости. Для них Мерон - не археологическая гипотеза, а место, где поколения евреев вкладывали свою боль и надежду. Хилула - не исторический семинар, а день духовного света.
Это реальная, мощная, многовековая традиция. Ее невозможно отрицать. Но столь же невозможно отрицать, что она значительно моложе, чем кажется, и что ее истоки при внимательной проверке оказываются совсем не такими простыми, как принято считать.
Рашби, Мерон и одна опечатка
Начнем с конкретных, проверяемых фактов.
Первый вопрос: действительно ли Рабби Шимон бен Йохай (Рашби) скончался в Лаг ба-Омер? Для этого утверждения нет ни одного раннего надежного источника. О чемс предельной ясностью написал "Бен Иш Хай" - рав Йосеф Хаим из Багдада, один из величайших знатоков и Зогара, и каббалистической литературы, вряд ли подозреваемый в рационалистическом нигилизме. Он прямо пишет: ни в Зогаре, ни в писаниях Аризаля такой даты нет.
Откуда же она взялась?
Главный корпус источников связан с Аризалем, рабби Ицхаком Лурией (1534-1572), великим каббалистом Цфата XVI века, и его главным учеником рабби Хаимом Виталем (1542-1620). Именно Хаим Виталь записал основную часть учения Аризаля. Его сын, рабби Шмуэль Виталь (1598-1677), упорядочил эти материалы в более авторитетной редакции, известной как "Шмона Шеарим" ("Восемь врат").
В "Шаар ха-Каванот", одном из этих "Врат", действительно говорится, что у евреев существовал обычай идти в Лаг ба-Омер к могилам Рашби и его сына рабби Элазара в Мероне, есть, пить и радоваться там. Рабби Хаим Виталь свидетельствует, что видел, как Аризаль ходил туда с семьей, и упоминает обычай первой стрижки ребенка.
Но там не сказано, что Рашби умер именно в этот день. Сказано о радости. Сказано о Мероне. Сказано об обычае. Но не сказано: "это день смерти Рашби".
Фраза о смерти появляется в другой книге лурианской традиции, "При Эц Хаим", в поздней редакции. Эта книга тоже считается частью корпуса писаний Аризаля, хотя существенно отличается от остальных трудов и содержит, по мнению многих мудрецов, высказанных еще столетия назад, множество ошибок и искажений. Именно оттуда пошла формула: "причина радости в том, что Рашби умер в Лаг ба-Омер". Именно на эту фразу опирались многие поздние авторы.
Но здесь вмешивается один из крупнейших сефардских авторитетов XVIII века: ХИДА, рабби Хаим Йосеф Давид Азулай (1724-1806). Это был не внешний критик. Это был великий раввин, каббалист, галахист, библиограф, знаток рукописей. И именно он, в труде "Мораит ха-Аин", указал: с этой фразой что-то не так. В рукописях Аризаля были смешения и ошибки переписчиков. Более точной является версия "Восьми врат", упорядоченная рабби Шмуэлем Виталем. И в этой более точной версии речь идет о "радости Рашби", но не о "смерти Рашби".
На иврите это почти одна буква, но смысл меняется полностью.
שמחת רשב"י - "радость Рашби".
שמת רשב"י - "Рашби умер".
В рукописи стояла аббревиатура שמ' (шем-мем) с апострофом. В первом печатном издании это читалось как "שמחת רשב"י" - "радость Рашби". Поздние переписчики, не знакомые с контекстом, прочли это как "שמת רשב"י" - "умер Рашби". Вместо "радости" появилась "смерть". Причем, как замечает рав Давид Бар-Хаим, глава Института Шило, нелепость видна и палеографически: зачем сокращать слово "שמת" (умер), убирая одну-единственную букву "тав", если можно просто написать его целиком? Никакой экономии здесь нет. Сокращение имеет смысл только от более длинного слова "שמחת" (радость).
ХИДА прямо пишет: "Не пришло в его уста сказать, что это смерть Рашби" (ולא בא בפיו לומר שהיא פטירת רשב"י). И предлагает другое объяснение: возможно, радость Лаг ба-Омера связана с тем, что именно тогда рабби Акива начал учить своих новых учеников после гибели прежних двадцати четырех тысяч. Среди этих новых учеников был рабби Шимон бар Йохай. То есть это не день смерти, а день нового рождения Торы после катастрофы.
Справедливости ради: многие поздние авторитеты все же приняли традицию Лаг ба-Омера как дня хилулы Рашби. "Бней Иссахар", "Хаей Адам", Алтер Ребе в хабадской традиции, "Каф ха-Хаим" и другие. Для огромной части еврейского мира эта традиция стала частью живой религиозной практики.
Но утверждать, что дата смерти Рашби в Лаг ба-Омер - бесспорный исторический факт, означает игнорировать серьезнейшие свидетельства изнутри самой раввинской традиции.
Как Мерон стал "могилой Рашби"
А теперь разберем второй элемент: Рашби похоронен на Мероне.
Историю можно проследить по документам. Биньямин из Туделы, один из самых надежных еврейских путешественников средневековья, побывал в Мероне во второй половине XII века. Он описал это место подробно: упоминает "пещеру с захоронениями Гилеля и Шамая" и "двадцать захоронений учеников", среди которых рабби Биньямин бен Йефет и рабби Йехуда бен Бетера. Но Рашби он не упоминает вообще. Биньямин из Туделы скрупулезно фиксировал все могилы мудрецов на своем пути - от Хеврона до Дамаска. Если бы традиция о захоронении Рашби в Мероне существовала в XII веке, он не мог бы ее пропустить.
Первое известное письменное упоминание Рашби в связи с Мероном появляется только в XIII веке, в путевых записках рабби Яакова бен Натаниэля ха-Коэна, датированных до 1187 года. Он пишет о "рабби Шимоне бен Йохае и его сыне" в Мероне. Но при этом существует и альтернативное свидетельство начала XIII века: Менахем ха-Хеврони помещает могилу Рашби в Кфар-Ханании.
По-настоящему традиция расцвела в XVI веке, когда в Цфате возникла крупная каббалистическая община. После изгнания из Испании и Португалии в Цфат хлынули тысячи беженцев и евреев из других мест. Среди них были великие каббалисты, прежде всего Аризаль, прибывший в Цфат около 1570 года. Лурианская каббала поместила Рашби (которого традиция считает автором Зогара) в центр мистической картины мира. Каббалисты Цфата верили, что мессианская эра приближается и что Машиах "поднимется из Мерона, прежде чем направиться в Иерусалим".
Именно тогда в Галилее обнаружилось удивительное количество могил мудрецов. Рав Давид Бар-Хаим указывает на конкретные примеры: на дорогах Галилеи можно встретить указатели "Могилы Шемаи и Авталиона", хотя по талмудическим источникам оба жили и преподавали в Иерусалиме. Знаменитая история о Гилеле, который зимой заснул на крыше бейт-мидраша в снегу, потому что не мог заплатить за вход, происходила именно в Иерусалиме. По какой причине его останки были бы перевезены в Галилею? Нет ответа, потому что нет факта. Это средневековые атрибуции, расцветшие тогда, когда еврейское поселение в Галилее нуждалось в святых местах поблизости.
Точная формула должна быть такой: Мерон - это место, которое еврейская традиция почитает как могилу рабби Шимона бар Йохая. Не больше, но и не меньше. Не больше - потому что историк не имеет права выдавать позднее отождествление за документ II века. Не меньше - потому что святое место в религии живет не только археологией, но и памятью, молитвой, текстом, народным опытом и поколениями паломников.
49 дней траура: почему что-то не сходится
Но отложим в сторону вопрос о Мероне и Рашби. Остается проблема более фундаментальная: почему вообще существует траур в дни Счета Омера?
Стандартный ответ знает каждый: 24 тысячи учеников Рабби Акивы умерли от эпидемии (Аскары), потому что "не проявляли уважения друг к другу" (трактат Йевамот, 62б). В Лаг ба-Омер они перестали умирать, и потому в этот день траур прекращается.
Рав Зеев Мешков и некоторые другие современные раввины задают вопрос: с каких пор в еврейской истории устанавливают траур на поколения по поводу эпидемии? Шоа уничтожила мир восточноевропейского еврейства целиком, сотни тысяч знатоков Торы среди шести миллионов убитых. Главный Раввинат установил один день памяти. Адриановы гонения, сотни тысячам убитых, "десять мучеников"; массовые убийства при греках - ничего подобного 49-дневному трауру не установлено. И вдруг по 24 тысячам ученикам, которые, согласно Гемаре, сами виноваты в своей гибели, весь народ скорбит семь недель? Причем это ученики, от которых Тора не продолжилась: Рабби Акива набрал пятерых новых после их гибели, и именно от тех пятерых пошла вся дальнейшая традиция.
Более того, как спрашивает рав Элиягу Зини: если это была настоящая дифтерия ("аскара" на иврите), почему бактерии поразили только учеников Рабби Акивы? Что, эпидемия умела различать между учениками разных мудрецов? 24 тысяч знатоков Торы - и ни одного упоминания о том, что от той же болезни пострадал кто-то еще? Это не соответствует элементарной логики.
Расхожая фраза "ученики Рабби Акивы умерли от эпидемии" значительно грубее самих источников. Талмуд говорит об “аскаре”, но не описывает эпидемию как историческое событие. В рассказе нет ни картины массового заражения, ни других жертв, ни медицинского объяснения; “аскара” выступает там как агадическая формула "дурной смерти".
"Шульхан Арух", устанавливая траурные обычаи Омера, вообще не называет болезнь: он пишет только, что в это время умерли ученики Рабби Акивы. А Рав Шерира Гаон прямо использует слово “шмад”, которое означает физические гонения и уничтожение. Поэтому буквальное медицинское прочтение рассказа о “болезни” не является единственным и, возможно, скрывает более ранний исторический пласт: гибель учеников Рабби Акивы в катастрофе восстания Бар-Кохбы.
Что на самом деле сказал Рав Шрира Гаон
В X веке большая еврейская община Туниса обратилась к тогдашнему "главе поколения" раву Шрире Гаону с вопросом об истории формирования Устной Торы. Рав Шрира Гаон - один из высших авторитетов всей вавилонской традиции, отец Рава Хая Гаона.
В своем знаменитом "Послании" (Игерет) он пишет прямо: ученики Рабби Акивы погибли в "Шмаде".
Шмад. Не эпидемия. Не дифтерия. Шмад – это именно уничтожение, гонения, война. И это слово в мидрашах мудрецов привязано почти исключительно к одному периоду: восстанию Бар-Кохбы и адриановым репрессиям (132-136 гг.).
Рав Элиягу Зини формулирует: невозможно, чтобы Гаон такого масштаба противоречил Талмуду. Если он пишет иначе, значит, он раскрывает информацию, сохранившуюся в устной передаче. Талмуд же не "ошибается"; он решает другую задачу. Он не учит истории - он воспитывает. Ему нужно указать не на внешнюю причину (римляне убили евреев; это все и так знали), а на духовную причину катастрофы: проблему в отношениях между людьми. Поэтому "Аскара" - болезнь горла, удушье - как метафора проблемы речи, коммуникации. Мудрецы зашифровали историческое событие в нравственный урок.
При этом, как обратил внимание отец рава Зини, мудрецы Талмуда оставили лингвистический след для тех, кто способен его расслышать: "Аскара" перекликается с семитским "аскар" (عسكر) - "солдат", "войска". Ученики Рабби Акивы "умерли в Аскаре" - умерли на войне.
24 тысячи учеников - это армия
Если ученики Рабби Акивы погибли не от чумы, а на войне, картина меняется полностью.
Рамбам пишет в "Законах о царях", что Рабби Акива был "носе келав" (оруженосцем) Бар-Кохбы и провозгласил его Машиахом. И Рамбам специально подчеркивает: это не было ошибкой. Если лидер борется за Землю Израиля, собирает народ и воюет за свободу, его можно называть Машиахом. Не получилось - значит не он. Но порыв, движение легитимны. Рамбам формулирует это так: "Пусть не придет тебе на ум, что царь Машиах должен делать знамения и чудеса... ведь вот рабби Акива, великий мудрец из мудрецов Мишны, был оруженосцем Бен-Козивы-царя, и он говорил о нем, что он царь Машиах".
Рабби Акива готовил восстание десятилетиями. В Йевамот 62б сказано, что у Рабби Акивы было “двенадцать тысяч пар учеников от Гвата до Антипатриса”. Сам источник не говорит, что они двигались вместе с ним; он лишь задает масштаб и географический ареал. Однако именно этот масштаб позволяет некоторым современным интерпретаторам видеть за словом “ученики” не только учебную корпорацию, но и более широкое национальное движение эпохи Бар-Кохбы.
24 тысячи - это уже не просто не учебный семинар, тут можно говорить и про войсковое соединение, подобное современным "ешивот-эсдер", военным иешивам.
Рабби Акива похоронил двух своих сыновей в один день. Причем сам Рабби Акива называет их "женихами", "хатаним". (Моэд Катан 21б). Два молодых человека вряд ли погибают одновременно от дифтерии; скорее они погибают в бою, в том бою, из которого не отпускают "даже жениха из-под хупы".
И это не было безумной авантюрой. Рабби Акива около пятидесяти лет готовил восстание. Два римских легиона были уничтожены полностью. Император Адриан, вернувшись в Сенат после подавления восстания, не произнес стандартную формулу "Мне и моим войскам - мир". Какой "мир войскам" при таких потерях?
Это было войско, сражавшееся за свободу как за заповедь. Это было войско, которое воевало не вместо Торы, а изнутри Торы. В письмах из Нахаль-Хевер Бар-Кохба требует доставить в лагерь "арба миним", четыре вида растений для Суккота: лулавы, этроги, адасим и аравот. Посреди войны командующий заботится о праздничной заповеди для армии. Так выглядит национально-религиозное войско. Для воинов Бар-Кохбы, как и для Рабби Акивы свобода в Земле Израиля и была заповедью. В Иерусалимском Талмуде рабби Акива, видя Бар-Кохбу, говорит: "Дин малка мешиха" - "Это царь Машиах". И он сказал это не из-за чудес, а из-за военной доблести.
Лаг ба-Омер: день, когда Бар-Кохба взял Иерусалим
Если дни Счета Омера - траур по гибели воинов-учеников Рабби Акивы в восстании, то Лаг ба-Омер - день, когда внутри трагедии блеснул свет. Существует традиция, что именно в этот день Бар-Кохба отбил Иерусалим. И тогда "перестали умирать" означает не "эпидемия прекратилась", а "повстанцы одержали победу, и потери прекратились".
И символика праздника перестает быть загадочной.
Костры на вершинах гор - не "свечи за упокой Рашби" и не каббалистический ритуал. Это сигнальные огни. В древности именно так (масуот) мгновенно передавали информацию от одной горной вершины к другой: так извещали о новомесячье, так могли известить и о военном успехе. Костры Лаг ба-Омера - это память о сигналах повстанцев, пронесшихся по горам Иудеи и Галилеи.
Лук и стрелы, с которыми детей отпускали играть в леса (обычай зафиксирован в ашкеназских книгах обычаев) - не игра. Какой смысл отпускать детей из талмуд-торы ради стрельбы из лука? Абсурд, пока не понимаешь контекст. Еврейские дети в тысячелетнем изгнании, постоянно униженные и преследуемые, один день в году брали в руки оружие и вспоминали, кто они: потомки лучников Бар-Кохбы, потомки учеников Рабби Акивы.
"Научить сынов Иехуды стрельбе из лука" (Шмуэль II, 1:18). Лук - оружие дальнего боя. На короткой дистанции мы проигрываем, но видим далекую цель.
Рашби - не мистик-отшельник, а продолжатель дела Рабби Акивы
Рашби в этом контексте - не фигура, оторванная от истории. Он один из пятерых, которых рабби Акива набрал после гибели 24 тысяч учеников. Когда три мудреца обсуждали, как жить при римлянах, рабби Йехуда бар Илай предложил примириться: мол, римляне полезные, построили мосты и рынки. Рабби Шимон бар Йохай ответил: "Все, что они построили, они построили для себя". Он отказался от капитуляции и ушел в пещеру. Не от слабости, а потому что военная борьба стала невозможной, и он перенес сопротивление в иную плоскость: создал тайное учение, из которого выросла книга "Зогар". "Зогар" обещает: "Благодаря этому знанию Израиль вкусит от Древа Жизни и выйдет из изгнания с милосердием". Рашби продолжил войну Рабби Акивы средствами духа, когда средства войны были исчерпаны.
Поэтому связь Рашби с Лаг ба-Омером не случайна, даже если она не основана на дате его смерти. Он - живое звено между восстанием и тайной Торой, между мечом и книгой.
Лаг ба-Омер стал днем Рашби не потому, что дата его смерти документально установлена, а потому, что в еврейской памяти этот день соединился с его именем, с Зогаром, с каббалой, с огнем и с идеей, что после катастрофы свет продолжается.
Галут как болезнь восприятия
Здесь нужно сказать о вещи, которая является, собственно, моим главным тезисом.
То, что произошло с Лаг ба-Омером в ходе истории, - это не случайное искажение и не "народное творчество". Это системный процесс, который рав Элиягу Зини описывает так: вавилонская (галутная) традиция последовательно вычищала из Торы национальное, военное и политическое измерение, заменяя его теологическим и индивидуально-благочестивым. Давид-царь, полководец, основатель государства, стал "Давидом-цадиком, который встает в полночь на молитву Тикун Хацот". Йоав, блестящий военачальник, стал персонажем галахических споров в трактате Сангедрин. Бар-Кохба, которого рабби Акива называл Машиахом, превратился в Вавилонском Талмуде чуть ли не в злодея.
И восстание, ради которого установлен траур Омера, превратилось в "эпидемию". А день победы внутри этого восстания превратился в "годовщину смерти каббалиста".
Это не заговор. Это логика выживания в изгнании. В Вавилоне национальная борьба была невозможна, и мудрецы сознательно переводили все в плоскость индивидуального духовного совершенствования. Для Галута это было функционально: народ выжил. Но перенесение этой оптики обратно в Землю Израиля - на территорию, за которую воины Бар-Кохбы отдавали жизнь - это уже не мудрость, а болезнь. Болезнь восприятия, при которой человек, вернувшись домой, продолжает вести себя так, словно он все еще в чужом доме.
Рамбан, который жил до этой подмены, описывал дни Счета Омера как время святости, а не траура (Ваикра 23:36). Растянутый Холь ха-Моэд между Песахом и Шавуотом: запрет стричься и работать связан не с оплакиванием, а с тем же принципом, по которому не стригутся в будни праздника. Рамбам не упоминает траурных обычаев Сфират ха-Омер вообще - ни словом. Траур нарастал постепенно, от поколения к поколению: сначала отказ от свадеб у некоторых мудрецов в эпоху Гаонов, затем запрет на стрижку в Испании, к XIV веку - полноценная имитация "Трех недель" перед Девятым Ава.
Рав Давид Бар-Хаим, глава Института Шило, точно называет этот процесс: минхагим (обычаи) "метастазируют". Обычай, возникший в конкретном месте для конкретной ситуации, разрастается, покрывая собой все пространство, и, в конце концов, становится неотличим от закона.
Восстание, которое победило через 1800 лет
Восстание Бар-Кохбы формально потерпело крах. Бейтар девятого Ава 136 года. Бар-Кохба погиб. Рабби Акива казнен: римляне рвали его плоть железными гребнями.
Рав Саадия ибн Данан, сефардский хронист XV века, пишет: "И со дня того и далее не вставал царь в Израиле, и были мы скитальцами от народа к народу и от унижения к унижению".
Но поражение и бессмысленность - вещи разные.
Римляне, потеряв два легиона, поняли: этот народ невозможно сломать. Преемник Адриана, Антонин Пий, отменил "указы уничтожения". Десятки тысяч уцелевших евреев в Галилее и Явне получили передышку и создали Мишну. Без восстания не было бы передышки, без передышки не было бы Мишны, без Мишны не было бы еврейского народа.
Рав Зеев Мешков первым (насколько мне известно) сформулировал мысль, которая заслуживает того, чтобы ее повторять: восстание Рабби Акивы победило. Не сразу - через 1800 лет.
Государство Израиль - это продолжение восстания Бар-Кохбы. Тот дух, который Рабби Акива вдохнул в народ, та убежденность, что борьба за Землю Израиля есть заповедь, а свобода - не политическая роскошь, а религиозная обязанность - именно это привело, в конечном счете, к созданию государства.
Рав Кук написал (מאמרי הראי״ה, עמ׳ 202) о Рабби Акиве и Бар-Кохбе руководителям "Бней Акива" (движение, основанное в Лаг ба-Омер):: "И именно потому, что видение в свое время потерпело неудачу, и Бар-Кохба пал, а вместе с ним Израиль пал в смысле своей национальной свободы, мы уверены: Торе истины, произнесенной святыми устами, придет ее черед. И этот черед идет и приближается; беда не встанет дважды, и не напрасно Израиль вел войну за свое существование, и победа его длится до последнего поколения включительно".
Не напрасно.
Что мы видели на Мероне - и что не увидели
Итак, вернемся к началу.
Тысячи евреев пробились через полицейские кордоны к горе Мерон, в зону досягаемости ракет. Ради обычая, возникшего из ошибки переписчика в книге XVI века, приписанного к месту захоронения, впервые засвидетельствованному лишь в XIII веке. Рав Давид Бар-Хаим называет это "эфкерут" - безответственность. Подвергать опасности жизнь людей ради обычая, не имеющего корней в Талмуде, - это свидетельство того, как далеко зашла подмена: когда позднее стало казаться изначальным, а подлинно важное давно забыто.
Он же напоминает слова пророка Захарии. Когда народ, построив Второй Храм, спросил, нужно ли продолжать соблюдать посты, ответ был жестким: "Я дал вам Тору, а вы нарушили ее. И ваш ответ - создание новых постов. Я не просил вас об этом. Я просил вершить справедливость и хранить Мою Тору, а не выдумывать траурные дни".
Но я хочу закончить не обличением, а парадоксом. Потому что парадокс здесь горький и важный.
Те хасиды, которые несколько дней назад прорывались на Мерон, продемонстрировали качества, которые в ином приложении были бы достойны учеников Рабби Акивы: презрение к государственному запрету, готовность рисковать, способность к самоорганизации, упрямая верность тому, во что веришь. Но многие из тех, кто прорывались на Мерон, отказываются служить в армии, отказываются защищать ту самую землю, за которую погибли ученики Рабби Акивы. Энергия, которая могла бы быть направлена на защиту Земли Израиля, уходит на паломничество к предполагаемой могиле. Героизм расходуется на ритуал.
Мы живем сейчас внутри войны. Солдаты ЦАХАЛа, сражающиеся на севере, на юге, гибнущие в бою, - это прямые наследники учеников Рабби Акивы. Не "по аналогии", а в буквальном историческом смысле: та же земля, та же заповедь, та же готовность отдать жизнь за свободу в своей стране. Десятки тысяч наших ребят являются звеном цепи, уходящей к Рабби Акиве и Бар-Кохбе.
Что бы сказал Рабби Акива, увидев, как потомки его учеников штурмуют полицейские заграждения - но не ради Иерусалима, а ради Мерона? Не ради свободы, а ради обычая? Не ради жизни, а ради годовщины смерти, которой, вероятно, не было?
Огни на вершинах гор Иудеи, горевшие две тысячи лет назад, были не свечами за упокой. Они были сигналами тем, кто еще сражается.
Вопрос в том, кому мы сигналим сегодня.
комментарии