“Я пишу стихи потому…”

Однажды он решил объяснить миру, почему он пишет стихи: “Я пишу стихи потому, что Гитлер убил шесть миллионов евреев, а я - еврей. Я пишу стихи потому, что Москва признает: Сталин отправил в Сибирь 20 миллионов евреев и интеллектуалов, и 15 миллионов не возвратились в “Бродячую собаку”, Санкт-Петербург”.

Там было еще много “потому”, приведу только последнюю строку: “Я пишу стихи потому, что они - лучший способ высказать всё на свете за 6 минут жизни”.

Нетипичный еврей

Как только не называли сына нью-йоркских школьных учителей Луи Гинзберга и Наоми Леви - от нейтральных “пророк “разбитого поколения”” и “столп контркультуры” до уничижительных “дешевая версия Уитмена” и даже “выгребная яма”. А он, не обращая внимания на выпады, яростно выступал против милитаризма, пуританизма американского общества и бюрократии в любом ее виде. Осуждал и капитализм, и социализм. И, будучи буддистом, вел чрезвычайно скромный образ жизни: скромно питался, скромно одевался, покупал одежду в магазинах секонд-хенд, жил в небольших квартирах в районе Ист-Виллидж, центре нью-йоркской богемы, отвергавшей ценности традиционной культуры и исповедовавшей принципы контркультуры (термин вошел в обиход с легкой руки социолога Джона Милтона Йингера в 1960-м).

По природе (не по вере) своей был протестантом, на протяжении десятилетий активно участвовал в самых разных политических акциях: протестовал против войны во Вьетнаме, испытаний атомной бомбы, загрязнения окружающей среды, полицейского произвола, цензуры, традиционной морали, любых запретов на свободу самовыражения, везде и всегда во всех областях человеческой жизни защищая свободу от постоянно увеличивающегося государственного контроля, всегда и везде оставаясь поэтом, оказавшим влияние на традиционную культуру и литературу своего времени, одним из самых видных представителей бит-поколения, к которому также принадлежали Джек Керуак и Уильям Берроуз.

“Я пишу стихи потому…” - и так далее.

“Падение Америки”

Он беспощадно критиковал страну, в которой родился, ее внешнюю и внутреннюю политику, упрекая американцев за материализм и конформизм, выступал за свободу слова, которую, по его мнению, ограничивали власти.

И написал в Америке - “Падение Америки”.

Сборник - эдакий многослойный “пирог”, в который вошли стихи, путевые заметки, выступления по радио, песни, газетные заголовки и журналистские заметки, - увидел свет в 1973-м. Сборник - своего рода литературный эксперимент, в котором автор осуждал свою страну за войну во Вьетнаме, порицал лицемерие общества и его культуру, - получил Национальную книжную премию в 1974-м.

Зададим риторический вопрос: это в какой еще стране можно было издать книгу, осуждающую свою страну, да еще получить за нее престижную премию?

Кстати, нарушителя правил общественного поведения, награжденного золотой медалью Национального клуба искусств в 1979-м, приняли в Американскую академию искусств и литературы, в 1986-м наградили медалью Роберта Фроста, а в 1990-м - Американской книжной премией.

“Вопль” Гинзберга

Впервые “Вопль” Гинзберг прочитал 7 октября 1955-го в Сан-Франциско, в небольшой художественной галерее “Шесть”. Он взобрался на сцену, взмахнул рукой и: “Я видел лучшие умы моего поколения, разрушенные безумием… Карл Соломон! Я с тобой в Рокленде, куда ты угодил, оказавшись безумней меня…”. Зал замер, поклонники битников вслушивались в каждое слово, которое бросал со сцены этот молодой еврей.

А он вопил о своем разочаровании этим миром, в котором царит несправедливость, кричал о своем неприятии общества, в котором царит культ денег и насилия. И призывал к переосмыслению существующих ценностей и свершению внутренней революции - революции духа.

Поэма “Вопль” (полное название “Вопль: Для Карла Соломона” - писатель Соломон был другом Гинзберга, в описанное время проходил лечение в психиатрической клинике) впервые была издана в 1956-м издательством Лоуренса Ферлингетти City Lights Books. Это вызвало протесты консервативной части общества. Тираж был арестован, Ферлингетти привлекли к суду, на котором свидетелем защиты выступил сам автор “Вопля”, защищавший право издателя издавать то, что он считает нужным, не считаясь с мнением ревнителей общественной морали.

Суд прислушался к аргументам поэта и снял все обвинения с поэмы. И издатель Лоуренс Ферлингетти был оправдан и отпущен на свободу. Критики же назвали поэму революционной, а Гинзберга - гением.

В 1988-м Федеральная комиссия США по связи запретила чтение “Вопля” и других “непристойных” произведений в эфире радиостанций с шести утра до десяти вечера. Гинзбергу об этом решении рассказали друзья. Он только улыбнулся и заметил, что решение комиссии напоминает ему советскую цензуру, расценив запрет как “последний вздох полумертвых консерваторов”. “Вопль” в течение некоторого времени стал классикой американской литературы ХХ в.

“Брат мой певчий”

В 1986-м Гинзберга пригласили на поэтический фестиваль в старинный город Струга (Македония), где проходит один из самых известных поэтических фестивалей Европы - Стружские вечера поэзии, и вручили премию “Золотой венец”. Он оказался в неплохой компании: среди лауреатов премии были Уистен Хью Оден, Йегуда Амихай, Иосиф Бродский, Булат Окуджава, Андрей Вознесенский и другие.

С москвичами-поэтами он познакомился еще в 1965 г., во время своей поездки в Советский Союз, где выступал на Международном фестивале поэзии. Особенно хорошие отношения сложились у него с тогдашним мэтром авангардной поэзии Андреем Вознесенским. На протяжении многих лет они выступали в Америке (Нью-Йорке, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Чикаго), Европе (Париже, Берлине, Риме, Амстердаме) и даже в Австралии (Мельбурне и Сиднее).

Советскому поэту-шестидесятнику импонировали отзывчивость, готовность прийти на помощь поэта-шестидесятника американского. Вознесенский вспоминал: “Аллен Гинзберг был отзывчив на людскую боль, особенно остро реагировал на любое подавление личности. Поэт исповедует идею художественного братства. Я бы назвал это метафизической страной интеллигенции, которая едина, несмотря на географические границы. Как и другие наши поэты, я дружил с Алленом. В тяжкие минуты он всегда помогает. Помню, в Лондоне во время знаменитого чтения в “Альберт-холле”, первого мирового съезда поэтов, советский посол запретил мне читать стихи. Тогда Аллен читал мои стихи вместо меня. А я молча сидел на сцене. В другой раз, когда меня уж очень дома прижали, он пошел пикетировать советскую миссию ООН в Нью-Йорке с плакатом: “Дайте выездную визу Вознесенскому”. В Москве он был дважды. Но так и не удалось ему устроить вечер. Российские ретрограды были солидарны с американскими в отношении политики и слова “fuck”” (Андрей Вознесенский. На виртуальном ветру. М., 1998).

Игорь Вирабов, автор биографии Вознесенского, вышедшей в 2015 г. в России, пишет: “Когда российский ПЕН-клуб наконец добыл средства и договорился о его вечере в Москве, пришла весть о смерти Гинзберга. Андрею Андреевичу, вместо того чтобы встречать друга в аэропорту, пришлось писать реквием по Аллену.

Не выдерживает печень.

Время - изверг.

Расстаемся, брат мой певчий,

амен, Гинзберг.

Советский бунтарь нежно называл американского бунтаря “брат мой певчий” - так может сказать только поэт о поэте”.

Я не романтик и не провидец (прямая речь)

О битниках и поэтах. Герои хороши, когда ты чему-то учишься у них. Я многому научился у Керуака, который был героем для меня, и громадные знания почерпнул от Берроуза. От Керуака - спонтанное мышление и буддизм; от Берроуза - опустошенное мышление… распутанные семантические сложности… Я научился титаническому вдохновению, эхом звучащему на небесах, от Бетховена и Баха… Я научился добросердечию у Шекспира и сэра Томаса Уайетта (английский дипломат и поэт XVIII в.). Я научился эксцентричному юмору у Кристофера Смарта (английский поэт XVIII в.)… Я научился терпимости к собственным выходкам и интимным романам от Уитмена.

…и о себе. Я не романтик и не провидец, и в этом моя слабость, а может быть, и сила; во всяком случае, это одно отличие. Говоря менее романтично и дальновидно, я еврей (возможно, с сопутствующей способностью к самоанализу и эклектизму)…

Идише копф

В 1991-м он написал стихотворение “Идише копф” (перевод Андрея Сергеева был опубликован во 2-м номере журнала “Иностранная литература” за 1996 г.):

Я еврей потому, что люблю мамин суп с клецками из мацы.

Я еврей потому, что мои отцы, матери, дядья и бабки говорили на идиш в Витебске, Львове и Каменец-Подольске.

Еврей потому, что в 13, читая Достоевского, я за ресторанным столиком в Нижнем Ист-Сайде написал стихи, образцовый парижский интеллектуал.

Еврей потому, что от яростных сионистов кровь во мне закипает, прогрессивное возмущение.

Еврей потому, что буддист, мой гнев - прозрачный горячий воздух, я пожимаю плечами.

Еврей потому, что не терплю нетерпимых монотеистов - иудеев, католиков, мусульман -

Блейк сказал: “6000 лет сна”, как изначальный Адонаи поймал нас в ловушку - о какие мишугене абсолюты -

Я старый еврей, уплатил налоги, со скидкой езжу в автобусе и сабвее, хожу по дешевке в кино -

И не могу представить, как молодые люди ухитряются жить,

Как это им удается, когда они вышли в свет с мятой десяткой и водородной бомбой?

Комментарии, как говорится, излишни.

Источник: ЕВРЕЙСКАЯ ПАНОРАМА