Профессор

Хотела я было начать этот рассказ с воспоминания о совсем другом человеке… Написала целый абзац. С иронией, подколом и искренней, но не без издевки, благодарностью. И стерла. Потому что начинать надо с того, что отзывается в сердце вечным теплом и любовью.

Поэтому начало будет таким:

Самое лучшее, что случилось в моей профессиональной карьере в Израиле, — это поступление в интернатуру к профессору Натану Гадоту. Так уж получилось (это вот к тому, стертому абзацу), что у меня была возможность выбирать из лучших отделений неврологии. Взять меня были готовы все. Я не знала никого. В стране к тому времени была всего 2 года, которые безвылазно провела в своей клинике рядом с Мертвым морем. Руководствовалась исключительно личным впечатлением. Гадот меня впечатлил. 

Как, вы думаете, проходит собеседование свежей репатриантки, недавно получившей лицензию на право врачебной деятельности в Израиле? Заходишь ты вместе со своим жалким ивритом и листиком резюме в нервных руках в большой кабинет и видишь "почтибога". Какие бы заслуги ни стояли за твоей спиной там, в стране исхода, рядом с НИМ ты чувствуешь себя первоклашкой. Ведь ОН в этой стране, стране твоей мечты, стал врачом, сделал карьеру, совершил научный прорыв (да, я тогда свято верила, что профессорами становятся только истинные герои от академии) и получил место заведующего кафедрой! 

Потом, по прошествии лет, овладев разговорным ивритом и обрастив свою самооценку полезными знакомствами, я сделала революционное открытие. Профессора — живые люди. А тогда все они казались мне сверхчеловеками.

Примерно так, не желая, наверно, вникать в переживания полунемой трясущейся девчонки, они себя и вели. 

Заведующий отделением — человек занятой. Интервью с потенциальными интернами проводят между приемом больных, обучением студентов, обходом палат и административными заботами. 

Помножьте это на крайнюю степень неуверенности в себе и поймете, что я слышала в их вежливом согласии (!!!) принять меня в интернатуру. "Ты пустое место, но я снизойду до тебя и дам тебе шанс доказать, что ты чего-то стоишь".

Скорее всего, они так не думали. Но так их слышала я.

И вот настал день интервью у профессора Натана Гадота в больнице "Меир". Может, я была спокойнее, потому что знала, что меня готовы взять несколько отделений. Может, устала нервничать и трястись. Но скорее всего, ироничные и очень живые глаза профессора создали обстановку беседы равных, а не конной ярмарки.

Мне предложили чай-кофе. И его глаза смеялись, когда я потребовала "черный чай с лимоном, без сахара". Он первый изучил мое резюме заранее. И он по-настоящему заинтересовался моими научными работами в России.

Сейчас я вам тайну открою. Я даже себе в этом не смела признаться до последних событий. Я в него влюбилась сразу, безоговорочно и абсолютно.

Иврит у меня к тому времени был на уровне "сколько это стоит? ". Причем не факт, что если продавец расширит ответ на несколько слов, кроме самой цены, я пойму.

А у моего профессора хобби — красивый, литературный, талмудического уровня иврит. Вот на таком вот иврите, не щадя своих интернов (среди нас была только одна израильтянка), он проводил свои профессорские обходы.

Ой, вы же не знаете, что такое профессорский обход! Это раз в неделю заведующий отделением в окружении всех врачей отделения обходит каждого больного.

Выслушивает подробный доклад интерна, мнение старшего врача, устраивает дискуссию, и в конце концов дает свое заключение. Такие дискуссии с профессором Гадотом надо было записывать на видео и продавать за бешеные деньги в качестве обучающего материала. 

Знаете, за что я ценю свое русское медицинское образование? Нас учили думать, рассуждать, не доверять и проверять. Израильская медицина во многом похожа на американскую: есть готовые алгоритмы диагностики и лечения. Хороший врач тот, кто хорошо знает эти алгоритмы. А Гадот заставлял думать, искать нестандартные ответы и решения. Вот представьте себе эдакого доктора Хауса, только хорошо воспитанного и не психопата. Хотя, от его "доброй иронии" частенько хотелось провалиться в подвал.

Меня Гадот выделял. Может, его забавляла моя эмоциональность, может, чувствовал, что мне, самой молодой по стажу в отделении, нужно больше поддержки. Мне нравится думать, что он разглядел за моим плохим ивритом, страшной неуверенностью в себе и абсолютным неумением соблюдать общепринятые правила хорошие мозги.

Вернемся к профессорским обходам. Велись они на том самом, красивом "высоком" иврите. Старшие врачи (о, о каждом из них надо отдельный рассказ писать. Команду себе Гадот подобрал под стать себе), кажется, получали от этого удовольствие. Остальные интерны достаточно давно работали с профессором и хорошо его понимали. А я 10-15 минут напряженно пыталась вникать в происходящее, а потом, речь сливалась для меня в сплошной вибрирующий гуд. И вот в этот самый момент раздавался трубный глас профессора: "А что об этом думает доктор Нехама?" Я, конечно, думала. Много и интересно. И знала не так уж мало. Но, во-первых, я уже час как в отключке и ни слова не понимаю, а во-вторых, чувствую себя умной собакой, которая "все понимает, а сказать не может". В те редкие моменты, когда мне удавалось понять вопрос и кое-как сложить из жалких запасов своего иврита внятный ответ, мы с профессором оба радовались как дети. И как любимого ребенка, он меня всегда хвалил.

Я была в интернатуре всего два месяца, когда Гадот вызвал меня в свой кабинет, протянул распечатанную статью и сказал: "Тебе пора участвовать в дискуссионном клубе. Подготовь эту статью к обсуждению".

Дискуссионный клуб проводился в отделении еженедельно. Один из врачей находил интересную публикацию или серию публикаций на интересующую его тему и делал доклад для всего отделения. 

Вы сейчас поняли, что я сказала? Взять статью на английском языке, которого я совсем не знала, перевести ее на иврит, который знала не многим лучше, вникнуть в суть исследования, к слову говоря, совершенно не на мою тему, и доложить на иврите носителям языка!

Полтора месяца я переводила статью на русский (знаете, как переводит человек, совсем не знающий языка? The, an, is — даже эти слова я должна была искать в словаре. И да, это была эра до гуглперевода). Потом с русского на иврит. Записывала русскими буквами ивритские слова. И так вышла докладывать. Не дыша, не понимая, что говорю, я прочитала свой транслит. Ребята стали задавать вопросы. Я, кажется, что-то отвечала. Когда я закончила, профессор встал. "После того, что сделала эта девочка, никто не имеет права сказать "я не могу". Ни о чем! "

Конечно, иврит мой быстро начал расти и крепнуть, скоро я уже могла спокойно общаться с коллегами и больными, высказывать свое мнение на обходах. Профессор полюбил вызывать меня к себе в кабинет, где в "дружеской" беседе умудрялся учить меня одновременно и ивриту, и неврологии, и жизни.

А потом случилось то, после чего профессор Гадот попал в мой личный "первый круг близости".

Я тогда много работала. Очень много. Это были третьи сутки в больнице без отдыха. Я взяла кровь из вены умирающего от СПИДа, приготовилась бросить иголку в ведерко для отходов, не успела убрать руку от крышки и воткнула иглу, полную ядовитой крови, себе в руку.

"Бл**ь, я укололось", — прошипела я на чистом русском. "Я не понимаю русского", — простонала белая, как смерть, медсестра.

Я не помню имя человека, который, вероятно, спас мне жизнь. Опасность заражения падает на десятки процентов, если первая доза лечебного коктейля дана вовремя.

Инфекционист больницы приехала в 2 часа ночи, чтобы достать дозу из своего сейфа и дать ее мне.

Потом были полгода лечения. Жуткого, изматывающего. Я тогда поняла, почему многие больные СПИДом предпочитают умереть и отказываются от лечения. Меня без конца рвало, выпадали волосы, я жила как в зеленом тумане.

А дома были два сына и полугодовалая дочка. 

Да, я врач. Я знаю, как передается ВИЧ, а как не передается. Мне это не помогало. Я не позволяла мужу касаться себя. Не купала малышку. Касалась детей только через одежду.

Однажды профессор позвал меня к себе в кабинет: "Так, садись и рассказывай, что с тобой? Ты сама не своя в последнее время!" Я разрыдалась, и через сопли и всхлипы рассказала о сенсорной тюрьме, в которую сама себя поместила. Профессор подошел ко мне, погладил по голове и сказал: "Ну вот видишь, дурочка (типшонет), я не боюсь трогать тебя. Ты же веришь, что я хорошо знаю медицину"...

Анализы пришли отрицательные. Я не заразилась. Все обошлось. 

*     *     *

А вот теперь место и время для благодарности тому, кто, сам того не желая, обеспечил мне карьеру врача в Израиле.

В самые первые недели моей жизни в Израиле до одного (я не стану называть его имя. Человека нет давно, а память осталась не самая хорошая у тех, кто был с ним знаком) бизнесмена, хозяина сети клиник, дошли слухи о моих талантах. Он нашел меня и пригласил работать в клинику на Мертвое море. Для меня, конечно, это было огромной радостью. Только что приехала, нет еще врачебной лицензии, а тут предложение работать почти по специальности. Дал он мне минимальную зарплату. Я на тот момент даже не разобралась, плохо это или хорошо. А через некоторое время, заметив, что безгласной исполнительницей непрофессиональных указаний руководства я не стану, уволил меня с формулировкой "Похоже, мы не сработаемся". Это было здорово. Потому что я уже познакомилась с полезными людьми, слава о моих руках достигла других клиник, и на следующую работу я устроилась уже с огромным ростом в условиях.

А через год я получила лицензию. И еще через год решила пойти в интернатуру. Но найти место нелегко. В отделении должна быть свободная ставка, а это дефицит. Спасение одно — получить стипендию. Тогда отделению становится выгодно взять меня, я для них — бесплатный работник. Кто-то подсказал мне, что я могу рассчитывать на стипендию научного работника. Позвонила я в комиссию по распределению стипендий… а мне и говорят: "Разрешение на стипендию подписано два года назад. Мы не могли найти тебя". Оказывается, мой первый босс, желая ухватить куш стипендии, отдавая мне только половину, подал мои документы.

Через несколько лет я передала ему через общих знакомых свою горячую благодарность.

Говорят, она его не обрадовала.

Блог автора на Facebook