"Аннушка, а почему бы вам со Славой не спеть что-нибудь из того, что вы знаете? Вы же обе актрисы - наверное, что-нибудь помните?"
Мы приехали в Израиль из города Куйбышева в 1987 году и поселились в Иерусалиме. Семья была небольшая: моя мама Анна Давыдовна и я. Родители разошлись, когда мне было года три, отец уехал на Дальний Восток и связи не поддерживал, так что я его совсем не помнила. Маме было 65 лет, она была пенсионерка. А до пенсии она была оперная певица (меццо-сопрано), подрабатывала как помощник режиссера, с утра до ночи была занята в театре, и ни на какую личную жизнь у нее не оставалось ни времени, ни сил.
Через год после приезда в Израиль мама неожиданно для всех, да, кажется, и для себя самой, вышла замуж за пожилого вдовца, бреславского хасида Абрама Моисеевича Ярославского, человека невероятно умного, доброго и веселого. Так мы с мамой нежданно-негаданно стали частью знаменитого клана Ярославских. И об этой семье, и о моем отчиме можно рассказать множество разных историй – любопытных, забавных, трагических и просто поучительных. Некоторые из них можно найти в известных хасидских источниках, некоторые стали городскими байками, некоторые бережно хранит нынешнее поколение семьи, а некоторые помню только я. Одну из таких историй я хочу рассказать сейчас – она как раз из тех, какие принято рассказывать в праздничном шалаше.
В Куйбышеве мы жили в так называемом "театральном доме" – там когда-то в один прием дали несколько квартир актерам. Квартирки там были крохотные, но зато совсем близко от театра. Мы жили через стенку с семьей Вениамина Клецеля, который уже тогда был известным художником. Его жена Слава тоже была оперная певица и близкая мамина подруга. Так что, понятное дело, приехав в Иерусалим, они моментально познакомились и подружились с Абрамом Моисеевичем и много времени проводили у моих родителей.
Абрам много лет жил в иерусалимском квартале Геула, в той его части, которую называют Керем-Авраам, по соседству с семьей Амоса Оза и поэтессы Зельды. Главная улица этого квартала, Малхей-Исраэль, – непосредственное продолжение Меа-Шеарим, но построена она была гораздо позже. Квартира Абрама была на первом этаже, оттуда можно было выйти в маленький садик, где он каждый год на Суккот строил праздничный шалаш. И, конечно, приглашал в "сукку" всех своих друзей.
Один раз сидим мы в сукке со Славой и Веней. Абрам поет хасидские нигуним (напевы), а Веня ему подтягивает (у него тоже был хороший голос и слух). И вдруг Абрам говорит:
- Аннушка, а почему бы вам со Славой не спеть что-нибудь из того, что вы знаете? Вы же обе актрисы - наверное, что-нибудь помните?
Мама и Слава смутились и растерялись. Профессиональные певцы вообще не любят петь так, без подготовки, не распевшись. Тем более они обе были уже пожилые и много лет не выходили на сцену.
- Нет, - говорит мама, - да ну, какие уж теперь из нас певицы. Я и не помню ничего.
А Слава, наоборот, заинтересовалась:
- А что, - говорит, - Анька, - мы же пели с тобой дуэты. Давай вспомним, что там есть для меццо-сопрано и для лирического сопрано. А вот, помнишь, красивый дуэт Лизы и Полины из "Пиковой Дамы". Он и не такой сложный.
Они чуть-чуть распелись и начали в два голоса:
"Уж ве-е-чер… Облаков поме-е-еркнули края, последний луч зари на башнях умира-а-ает. Последняя в реке блестящая струя с потухшим небом угаса-а-ает. Как слит с прохладою растений а-аромат, как сладко в тишине у брега струй плесканье, как тихо веянье зефира по водам, И гибкой ивы тре-епетанье…"
В мягком вечернем иерусалимском воздухе, в празднично украшенной сукке этот романс прозвучал настолько необыкновенно, дивно прекрасно, что Абрам расчувствовался и стал уговаривать певиц спеть еще… Но те тоже расчувствовались, только по-другому. И отказались.
Но сукка-то ведь, как положено, открыта сверху, и вместе крыши у нее – пальмовые ветви. И вокруг все соседи сидят в таких же открытых шалашах - на балконах, в садиках, у входа в подъезды… Слышно, как говорится, во все концы света.
На следующий день Абрам с Веней пошли с утра в синагогу. Маленькая синагога – в двух шагах, в соседнем доме. Возвращаются – прямо давятся от смеха. Зашли в дом, упали на диван и стали хохотать во весь голос, невозможно от них слова добиться. Поглядят друг на друга – и снова помирают со смеху.
После окончания молитвы габай синагоги, реб Эфроим, сосед и приятель Абрама на протяжении последних пятидесяти лет, спросил:
- А что это за нигун такой прекрасный твоя рабанит пела вчера вечером? Такой сладкий… Я никогда такого не слыхал…
И все прихожане синагоги, заинтересовавшись, подтянулись и тоже стали спрашивать:
- Да, я тоже слышал! Какой красивый нигун… прямо как из будущего мира. Что это такое, откуда?
А мой отчим им отвечает с самым серьезным и многозначительным видом:
- Это очень, очень старинный нигун. Нигун реб Чайковского!
- А-а-а - говорят. - А, ну да. Реб Чайковский.
* * *
Больше моя мама со Славой никогда не соглашались давать концерты. Но среди соседей Абрама Моисеевича нашлись музыкальные люди, которые запомнили мелодию. С тех пор в квартале Керем-Авраам по праздникам и субботам нет-нет, да и услышишь этот волшебный напев.
Только без слов, конечно…
А если кому хочется вспомнить мелодию:
комментарии