Трижды зэк Советского Союза

Друзья Александра Гинзбурга рассказывали, что он в шутку называл себя зэком в третьем поколении. И было с чего. Деда в 1918-м, во времена “красного террора”, поставили к стенке. Бабушка не избежала Лубянки в 1920-м, отсидела там около двух лет. Отца арестовали в 1936-м, он умер во время следствия.

Зэк в третьем поколении, увлекшись журналистикой, поступил в 1956-м г. в МГУ, работал в газете “Московский комсомолец”, но всегда увиливал от написания трескучих пропагандистских статеек - интересовался поэзией, больше непечатной (Гумилев, Цветаева и др.), чем публиковавшейся на страницах тогдашней печати.

“Эрика” берет четыре копии

Хотя в хрущевскую оттепель, наступившую после сталинской зимы в конце 1950-х - начале 1960-х, печатная литература от летаргического сна всё же просыпалась, но - медленно. Быстрее срабатывал самиздат, в котором стихи, не пробившиеся в официальную печать, распространялись на тонких машинописных листочках. Помните у Галича, спевшего в 1966-м, ““Эрика” берет четыре копии”?

“Сумасшедшая” идея собрать эти листочки пришла 20-летнему Гинзбургу, который через полвека рассказал, как это было: “Когда я эту идею изложил своим друзьям и, в частности, в литобъединении “Московского комсомольца”, мне сказали, что я псих ненормальный. Тогда ничего не было, кроме пишущей машинки, и то не у каждого… И тем не менее решено было попробовать. Так появился журнальчик “Синтаксис”. “Синтаксис” его назвали, поскольку в одном из чеховских рассказов так звали собаку героя. Состоял он из одних стихов. В каждом номере были стихи десяти поэтов. Ограниченное количество - не меньше пяти, не больше десяти. Так, чтобы они умещались на пяти страничках. Первый отбор делал сам поэт, а второй отбор делал я. Я выбирал, садился за машинку, закладывал в нее столько, чтобы она только не сломалась; когда хорошая тонкая бумага, так и восемь экземпляров с копиркой, и печатал. Потом эту же операцию проделывали мои друзья. А потом - друзья моих друзей. И когда появлялось 200 экземпляров номера, мы считали, что журнал вышел в свет”.

Всего этот призрачный оттепельный свет увидели три номера журнала, в которых среди совсем незнакомых читателю авторов были и печатавшиеся поэты Борис Слуцкий, Булат Окуджава, Николай Глазков, Белла Ахмадулина, и известный - пока только в Ленинграде - непечатаемый Иосиф Бродский.

На каждом из номеров, вспоминала жена Гинзбурга Арина Жолковская, он “поставил свое имя и свой адрес - поступок по тем временам тоже неординарный. И в этом не было никакой позы или героического вызова, а всего лишь представление о свободе поступка как о норме. И в самом деле, ведь это нормально поставить свое имя под своим трудом? И какое нам дело, что власти думают иначе”.

Машинописный журнальчик пошел гулять по рукам, попал не в те, и в 1960-м г. в “Известиях” появился фельетон “Бездельники карабкаются на Парнас”.

Это было предвестием конца, уже собирался 4-й номер, как в дверь самодеятельного издателя, вознамерившегося без разрешения властей “сеять разумное, доброе, вечное” (Некрасов), настойчиво постучали. Как стучали в двери и до оттепели.

Гинзбурга увезли известно куда, стихи конфисковали. Хотели обвинить в “антисоветской деятельности” и дать политическую статью, но передумали - времена на дворе всё же изменились. Его исключили из университета и обвинили в подделке документов (однажды он сдал экзамен за своего товарища) по ст. УК РСФСР от 27 октября 1960 г. (подделка, “изготовление или сбыт поддельных документов, штампов, печатей, бланков”). Влепили два года общего режима, которые он отбывал в печально известном со сталинских времен Вятлаге, где заключенные валили лес, затем сплавляя его по притокам Камы. Летом негде скрыться от мошки и гнуса, зимой - от пронизывающего до костей холода. Но еврейский интеллигентный мальчик выдержал и не сломался.

“Белая книга”

В 1966-м возникла идея собрать не только материалы уголовного дела Синявского и Даниэля - они обвинялись по ст. 70 Уголовного кодекса РСФСР (“антисоветская агитация и пропаганда”), но и биографические сведения о писателях, выдержки из рецензий на их сочинения, опубликованные за границей, выступления зарубежных деятелей культуры (даже коммунист Арагон не выдержал и написал письмо советским властям) в защиту преследуемых за свободу слова; не только статьи советских писателей, гневно клеймящих “отступников от коммунистических идеалов” в официальных советских газетах от “Правды” до “Известий”, но открытые письма и заявления защитников Синявского и Даниэля, среди которых были и Виктор Шкловский, и Юрий Домбровский, и Давид Самойлов, и Лев Копелев, и Анатолий Якобсон, и Корней и Лидия Чуковские (о всех этих людях не раз писала “ЕП”), и многие другие, сумевшие сохранить совесть, честь и достоинство в условиях советского режима в отличие от Вс. Кочетова, сравнившего писателей с нацистскими преступниками, и Шолохова, пожалевшего, что этих “молодчиков с черной совестью” судили по действующему УК, а не так, как в 1920-е гг., когда “руководствовались революционным сознанием” (то есть, без лишних разговоров ставили к стенке).

“Сейчас, - через всю жизнь вспоминала Жолковская, - невозможно себе представить, что значило в условиях абсолютно закрытого советского общества 1960-х гг. собрать всё это” в книгу, в результате чего появился документ огромной разоблачающей силы. Всё было сделано с мушкетерской ловкостью и быстротой. “И когда я положил рядом все эти иностранные статьи и отклики и советскую… газетную ругань, - рассказывал Гинзбург позже, - стало очевидно до смешного, как тупа и глупа эта система и насколько невиновны арестованные писатели”.

Он не только не побоялся подписать машинописный сборник своим именем, но и разослал его некоторым депутатам Верховного Совета, а один экземпляр отнес в приемную КГБ, где предложил обменять публикацию книги на досрочное освобождение Синявского и Даниэля. “Жест, - говорила Жолковская, - для него совершенно естественный: “Иду на Вы!””.

В 1967 г. “Белая книга” вышла в Париже в издательстве “La Table Ronde”, основанном в 1944-м литераторами Роланом Лауденбахом и Роджером Мутоном, а затем во Франкфурте-на-Майне в издательстве “Посев”, созданном русскими эмигрантами из Народно-трудового союза (НТС).

Немецкое издание предваряло обращение издателей, в котором, в частности, говорилось: “Молодой москвич Александр Гинзбург проделал огромную и нелегкую работу, собрав множество документов о деле Синявского и Даниэля. Он составил эту “Белую книгу”. Расправа над Синявским и Даниэлем лишний раз показывает, что коммунистическая власть, независимо от того, кто во главе нее стоит - Сталин, Хрущёв или Брежнев с Косыгиным, - всегда будет удушать свободу. “Белая книга” об этом ярко свидетельствует. Публикуя ее, мы хотим, прежде всего, чтобы в нашей стране как можно больше людей узнали правду об этом “деле”, отмечающем начало нового зажима. Мы хотим также, чтобы эта “Белая книга” разошлась по разным странам мира, ознакомила интеллигенцию этих стран с тем, как коммунистический режим зажимает рот непокорным, говорящим правду. Совесть свободных людей не может быть спокойной, пока произвол и обман царят в великой стране, а правители этой страны лгут, надевая для внешнего мира маску гуманистов и миротворцев”.

Сам Гинзбург, посвятив книгу “светлой памяти Ф. А. Вигдоровой” (см. “ЕП”, 2025, № 3), во вступительном слове объяснял, какими обстоятельствами было вызвано ее появление: “Несколько месяцев, прошедшие после суда над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, показали, что назрела необходимость собрать и обобщить материалы, имеющие отношение к этому делу. Подготавливаемый к выпуску Издательством политической литературы “Отчет о деле Синявского и Даниэля” будет, по имеющимся сведениям, содержать лишь обвинительное заключение, речи прокурора и общественных обвинителей и приговор, то есть представлять лишь позицию одной стороны в этом процессе. Эта же позиция была представлена в газетных отчетах, включенных в данный сборник наравне с ранее не публиковавшимися материалами”.

Арест, следствие, суд

Выход книги за рубежом, да еще в издательстве, принадлежащем белогвардейской организации, “злейшему врагу” (из газет) советской власти, означал подписание себе приговора. В январе Александр Гинзбург, диссиденты и распространители самиздата и Юрий Галансков, Алексей Добровольский и Вера Лашкова были арестованы. Всех четверых обвинили в “антисоветской агитации и пропаганде”. Гинзбургу вменили составление, распространение и публикацию “Белой книги” за рубежом, Галанскову - помощь Гинзбургу в подготовке “Белой книги” (и составлении 2-го тома альманаха “Феникс-66”), Добровольскому - авторство одного из текстов альманаха, Лашковой - участие в подготовке “Белой книги” и “Феникса-66” в качестве машинистки. Ну и, конечно, одним из пунктов обвинения стала “связь с эмигрантской организацией “Народно-трудовой союз””.

Следствие длилось год, за это время КГБ пытался через своих агентов в эмигрантской организации НТС в Германии организовать приезд какого-нибудь ее члена якобы к Гинзбургу и Галанскову.

Во весь голос

12 февраля 1974 г. арестовали Солженицына. Обвинили в измене Родине и лишили гражданства. В Политбюро престарелые хозяева страны решали, завести на него уголовное дело или выслать его из страны. В конце концов, решили выслать. 13 февраля посадили на самолет, который приземлился во Франкфурте, где его встретил Генрих Бёлль.

Идея создания фонда помощи политзэкам пришла еще до высылки, осуществилась после. Начало было положено в Тарусе в 1972-м, где летом встретились нобелевский лауреат Бёлль и освободившийся после первого срока политзэк Гинзбург.

Через два года Солженицын объявил о создании фонда в Цюрихе, тем самым восстановив традицию помощи политическим заключенным, существовавшую в царской России и в первые 20 лет существования Советского Союза (организация “Помощь политзаключенным” жены Горького Екатерины Пешковой просуществовала с 1922 по 1938 г.).

Было решено, что фонд будет содержаться на все мировые гонорары с “Архипелага ГУЛАГ” и помогать всем независимо от национальной, социальной, религиозной принадлежности и политических взглядов.

Обо всём этом было объявлено “городу и миру” во весь голос - громко и гласно. Гинзбург вспоминал: “Когда в это дело втянуты десятки людей, невозможно это делать секретно… И тогда в апреле 1974-го было объявлено о том, что есть русский общественный фонд помощи… политзаключенным и их семьям. И у этого фонда на территории страны есть распорядитель. И этот распорядитель живет в Тарусе по адресу Лесной переулок, 5, и его фамилия Гинзбург”.

После пресс-конференции Солженицына об учреждении фонда к его распорядителю пришли с обыском, искали списки заключенных: “И у меня в Тарусе, - рассказывал Гинзбург, - и у наших друзей в Москве, и вообще - загребали все списки заключенных и так далее. Слава Богу, мы не вели таких списков, где было сказано: такому-то тогда-то столько-то. Это нам не надо было. Мы без этого обходились. Но без списков мы обходиться не могли. Это сработало очень хорошо, когда они, так сказать, загребли эту картотеку, я заставил их в протокол обыска записать каждую карточку. И в результате в виде протокола обыска у меня остался список зэков”.

Несмотря на давление и репрессии (власти преследовали Мальву Ланда, Кронида Любарского и других, ставшими после ареста Гинзбурга распорядителями организации), фонд продолжал работу до 1983 г.

“За нашу и вашу свободу”

12 мая 1976 г. в квартире академика Андрея Сахарова состоялась пресс-конференция, на которой было объявлено о создании Московской Хельсинкской группы.

Александр Гинзбург был одним из ее основателей - идею создания новой правозащитной ассоциации обсуждал с ним физик, член-корреспондент АН СССР Юрий Орлов (первый председатель МХГ). Впоследствии автор “Белой книги” стал и автором ряда документов о положении политических заключенных в СССР.

В ее состав вошли 11 человек, среди которых были Елена Боннэр, Натан Щаранский, Анатолий Марченко и другие диссиденты и правозащитники. Соблюдая все необходимые формальности, был составлен учредительный документ, в котором говорилось, что группа намерена осуществлять свою деятельность исходя из Заключительного акта Хельсинкского соглашения.

Со стороны власти это было воспринято как вопиющий вызов существующему порядку - чтобы какие-то граждане, да еще замеченные в противоправной диссидентской деятельности, следили, как государство выполняет этот акт, подписанный в Хельсинки самим Леонидом Ильичом Брежневым? Да еще и заниматься сбором информации о нарушении прав человека в СССР? О каких нарушениях идет речь? Советские компетентные органы стоят на страже законов и пресекают любые правонарушения.

Короче, не успели просохнуть чернила на учредительном документе, как все члены Хельсинкской группы стали подвергаться угрозам и преследованиям всё за ту же “антисоветскую агитацию”.

За Гинзбургом пришли одним из первых - 3 февраля 1977 г. Ему припомнили солженицынский фонд помощи заключенным и впаяли восемь лет колонии особого режима за “антисоветскую пропаганду”.

В течение нескольких лет были арестованы Юрий Орлов, Анатолий Щаранский и Мальва Ланда. Принудили эмигрировать Людмилу Алексееву, Петра Григоренко и Виталия Рубина. Но, несмотря на усиливающееся давление, группа продолжала действовать. К оставшимся на свободе присоединились не испугавшиеся репрессий Татьяна Осипова, Владимир Слепак, Иван Ковалев и другие. К концу 1981-го на свободе в СССР осталось лишь трое членов МХГ: Елена Боннэр, Софья Каллистратова и Наум Мейман.

6 сентября 1982 г. члены группы заявили о прекращении деятельности МХГ ввиду ее невозможности в условиях усиливающихся репрессий. Группа была воссоздана 28 июля 1989-го и ликвидирована решением Московского городского суда от 25 января 2023-го. Кстати, 25 января 1831 г. в Польше состоялась демонстрация, проходившая под лозунгом “За нашу и вашу свободу”.

Узник совести

В начале 1960-х английский юрист Питер Джеймс Генри Соломон Бененсон, основавший правозащитную организацию Amnesty International, призванную защищать права человека во всём мире, ввел термин “узник совести”. “Узниками” объявлялись те, кого бросали в тюрьмы и лагеря за мирное выражение своих взглядов - политических, религиозных и даже научных.

Термин прижился, его стали использовать во всём мире. Первым узником совести был объявлен пражский архиепископ Йозеф Беран, брошенный в тюрьму за свои антикоммунистические проповеди против режима. Но нас сейчас интересует Советский Союз, в котором в разные времена таковыми объявлялись боровшиеся за права человека Андрей Сахаров, Натан Щаранский, Владимир Буковский.

Amnesty International признала Гинзбурга “узником совести” после того, как он пошел на свой третий срок (арестовали 3 февраля 1979 г. за участие в Хельсинкской группе) в Дубровлаг, где его определили на работу в насыщенный испарениями серной кислоты цех, в котором зеки производили зеркала, шлифовали хрусталь и стекло.

Сахарова сослали в Горький (ныне Нижний Новгород) 22 января 1980 г. Щаранского обменяли на шпионов СССР, Чехословакии и Польши 11 февраля 1986 г. Буковского 18 декабря в том же году обменяли на Луиса Корвалана и выслали в Швейцарию. Гинзбурга (вместе с еще четырьмя политзеками Эдуардом Кузнецовым, Марком Дымшицем, Георгием Винсом и Валентином Морозом) обменяли на двух сотрудников КГБ, задержанных в Америке, и выслали из страны 27 апреля 1979 г. Семье разрешили присоединиться к отцу и мужу в феврале 1980-го.

Другие берега

Доктор физико-математических наук, почетный профессор Иерусалимского университета Валерий Сейфер, знавший Гинзбурга по Нью-Йорку, вспоминал: “Сначала он поселился с семьей в США, где по личной рекомендации известного в мире борца с нацистами Симона Визенталя (о чем Визенталь говорил мне в 1988-м во время наших встреч в Вене) один из… известных американских организаторов публичных лекций привлек Александра Ильича к чтению лекций о сегодняшнем состоянии с правами человека в СССР. Эти лекции хорошо оплачивались… но бесконечные турне изматывали силы, не оставляя времени на творческую работу. Через какое-то время Гинзбурги перебрались на европейский континент и обосновались в Париже, где стали сотрудниками… парижского еженедельника “Русская мысль””.

Вернулся к своей профессии - он вел обзоры, которые назывались “Вести с родины”. Вести, как правило, были тяжелыми: кого-то арестовали, посадили в тюрьму или загнали в лагерь. Всё начало меняться с приходом к власти нового генсека Горбачева: вернули из ссылки Сахарова, освободили из заключения других диссидентов, разрешили свободный выезд из страны…

Газету издавала Ирина Иловайская-Альберти, дочь русских эмигрантов, сумевших выбраться из России после большевистского переворота. Еженедельник, освещающий события, происходящие на бывшей родине - политические, социальные, культурные, - финансировали американцы, но в 1991-м, после происходящих в Советском Союзе изменений, помощь прекратилась. Иловайская искала источники финансирования и нашла их не только в Европе, но и в меняющейся на глазах стране: деньги на издание стали поступать как из государственных источников, так и от частных фондов, связанных с советской властью. И, высказывает предположение Сейфер, “под ее давлением удалила из редакции чету Гинзбургов и еще нескольких бывших диссидентов. Многие тогда предлагали Гинзбургу - блистательному журналисту и деятельному менеджеру - основать свое собственное издание во Франции”. Все условия для этого были, но он отказался: не захотел перебегать дорогу тем, кто делал газету в новых условиях.

Они были “великими”

Вспоминая о своем муже и людях, которые боролись за свободу в Советском Союзе, Арина Жолковская писала, что все они вошли в историю и, “может быть, повлияли на развитие событий в нашей стране, но делали это не из амбициозности, не из любви к славе и тем более не из корысти. Просто они не могли молча сосуществовать рядом с ложью, несправедливостью, насилием. Всё, что они делали, было для них так же естественно, как дышать или ходить. Они были “великими”, - точно заметил Булат Окуджава - именно потому, что были совершенно естественными и нормальными. Они просто не умели жить по-другому”.

“Синтаксис”, 4-й номер (из воспоминаний А. Жолковской)

…Когда он умер, наши сыновья, Саня и Алеша, которые вместе с нами прошли значительную часть этого пути, сделали для него 4-й номер журнала “Синтаксис” (один экземпляр) с их рисунками и стихами, посвященными отцу. Они положили этот сборник ему в гроб.

Источник: ЕВРЕЙСКАЯ ПАНОРАМА