“История человечества с самого начала и по сей день полна завоеваний, вторжений, вытеснения слабых более сильными. Наивные люди, встречавшие неизвестный чужой мир с цветочными венками, всегда об этом сожалели - если, конечно, их не истребили до того, как они осознали свою ошибку”.
Такие фразы, словно высеченные в камне, пишет Харальд Мартенштайн в газете Die Welt. Он совершенно открыто говорит о “миграции-завоевании” - и приходит к следующему мрачному прогнозу: “Это разрушит Европу навсегда. Очень жаль”.
Недавно я разговаривала с хорошей подругой о том, как происходит это “самоубийство Европы”, которое мы наблюдаем собственными глазами - и которое значительная часть политиков, а также населения предпочитает не замечать. Вместо этого они направляют свой гнев на тех, кто открыто говорит об этой проблеме.
Мартенштайн ссылается на бестселлер, в котором еще в 1973 г. был предсказан крах Европы - и который, по всей видимости, послужил источником вдохновения для романа Мишеля Уэльбека “Покорность”: “Стан святых” Жана Распайя. В то время это был мега-бестселлер. И уже тогда он считался табу в наших СМИ. В 2018 г. энтузиасты из журнала Der Spiegel обратили внимание на этот роман. Знакомство с этой книгой, которую можно сравнить с “1984” Оруэлла, считается “отличительным признаком новых буржуазных правых”, - таково заключение гамбургских стражей идеологии.
Сюжет: армада торговых лодок с 800 тыс. бедняков отправляется из Калькутты в Южную Францию. Журнал Der Spiegel так резюмирует суть книги: “Европа в растерянности. Создаются комитеты, организуются молитвенные кружки, марши молчания, детские конкурсы рисунков “Мы и гости с Ганга””. Тем временем жители побережья баррикадируют свои виллы и бегут на север. Гипермаркеты разграблены, солдаты из сострадания отказываются выполнять приказ стрелять. Это обратный “момент Колумба”, захват земель, но на этот раз под аплодисменты коренных жителей”.
Самая горькая ирония романа: захватчики расправились как раз с “добродетельными людьми” - с теми, кто наиболее рьяно подчинился и открыл им ворота. Распай показывает, что готовность местных жителей к подчинению не вознаграждается, а эксплуатируется. Тех, кто встречал захватчиков с цветочными венками, не пощадили, их разгромили в первую очередь - потому что они открыли ворота и после этого уже не выполняли никакой функции. В истории тоже есть аналогичные примеры: во многих случаях завоевания местных коллаборационистов после смены власти устраняли в первую очередь, поскольку они считались предателями своего народа - и, следовательно, ненадежными для новых хозяев. Таким образом, эта кульминация романа имеет историческое обоснование. Как говорил автор, скончавшийся в 2020 г., темой книги является трусость европейцев.
Мартенштайн проводит параллели с тем, что мы наблюдаем сегодня: “Натиск десятков тысяч молодых мужчин из Африки на небольшой испанский город Сеута также пришел со стороны моря”. Его убедительный вывод: “Этот вид миграции-завоевания уже давно стал оружием против глупой, слабой Европы, которым пользуются и Путин, и Эрдоган, а теперь, по всей видимости, и Марокко”. В Германии многие левые не столько беспокоятся о жертвах изнасилований или о тех, кого зарезали, - для них это считается неизбежной платой за то, что они называют разнообразием и “многоцветностью”. Их беспокоит прежде всего то, достаточно ли вежливо мы разговариваем с вторгшимися. Захватчики? Завоеватели? Ни в коем случае!”
Другие страны, такие как Япония и ряд прочих, не позволили бы себе такого, как европейцы, - совершенно верно заметил Мартенштайн. Его прогноз по поводу “миграции-завоевания”: “Они хотят попасть в Европу, потому что туда можно попасть. И они хотят извлечь из Европы для себя все возможные выгоды; как именно - покажет время. Как только их число станет достаточным, они будут диктовать правила”.
Настоящая ересь!
Именно так. И я был приятно удивлен, что газета Die Welt теперь публикует подобные материалы, пусть и не на самом заметном месте - ведь до сих пор такая точка зрения считалась “ультраправой”, как и практически всё, что идет вразрез с гегемонией “красно-зеленых” в сфере общественного мнения.
И вот мы подошли к вопросу, который я обсуждал со своей подругой. Я сказал, что речь идет, прежде всего, об экономике, которой нужна дешевая рабочая сила. Она рассмеялась и назвала меня наивным: “Как же так? Ведь значительная часть населения живет на социальном обеспечении, а те, кто работает, вынуждены содержать их?”
Она права. Ведь цифры зафиксированы в документах, даже если их не хочется читать: чистый вклад значительной части иммигрантов из определенных культурных регионов в систему социального страхования является отрицательным, статистика преступности вызывает ужас, а обещания по интеграции, данные в 2015 г., просто лежат в руинах. Тем не менее всё продолжается так, как будто этой реальности просто не существует. Почему? Потому что массовая, неконтролируемая иммиграция идеологически выгодна определенному слою общества. И потому что этот слой сам не платит за это, а заставляет платить других - женщин в определенных районах, которые вечером больше не могут безопасно передвигаться, детей в перегруженных школах, налогоплательщиков, у которых всё сильнее укрепляется ощущение, что они живут в стране, которую уже не узнают, пациентов в полностью перегруженной системе лечения (я сознательно больше не использую словосочетание “система здравоохранения”).
Лживые дебаты
Официальные объяснения - экономика, нехватка квалифицированных кадров, гуманитарный долг - многое объясняют, но не самое главное: систематическое игнорирование собственных интересов тех, кто “уже давно здесь живет”. Общество, которое стирает свои границы, превращает своих женщин в заложниц и одновременно объявляет врагом каждого, кто об этом говорит, действует уже не из наивности. Оно действует, руководствуясь более глубокой, саморазрушительной логикой.
Моя вторая попытка объяснения: стремление считать себя одним из “хороших”. Чувство морального превосходства, которое можно получить даром - при условии, что ты живешь в “правильной” пузыре, а расплачиваются за это другие. Об этом говорили уже так часто, что я ограничусь лишь упоминанием. Меня больше интересует третья попытка объяснения - гораздо более табуированная, о которой почти никогда не говорят, и поэтому являющаяся самой сутью этого текста: ненависть к себе и коварное стремление к гибели. Что подводит нас к тому, что Мартенштайн, говоря об Японии, описывает следующим образом: “Если они и впускают кого-то, то только в качестве рабочей силы и на время. В Японии почти никто не стремится утратить свою идентичность. И почти никто не верит в то, что историческую вину можно искупить, исчезнув из истории и растворившись в ничто, как капля в океане”.
Да, к сожалению, он совершенно верно показывает нам нашу истинную сущность. Хотя, на мой взгляд, здесь играют роль и другие факторы, но они считаются крайне табуированными. Например, тоска по жизненной энергии, которую мы в себе подавили за всеми этими табу, ограничениями и правилами. Тоска у части женщин - особенно в определенных городских кругах - по необузданной мужественности в эпоху, когда многие презирают любую маскулинность как токсичную, а даже комплименты считаются домогательством. В таких условиях неудивительно, что некоторые впадают из одной крайности в другую. Количественно это, безусловно, меньшинство. Но именно это меньшинство задает тон - в редакциях, партийных штабах, университетах и НПО. Кто контролирует громкость, тот контролирует дискуссию - и, следовательно, то, какие стремления превращаются в конкретную политику.
Этот последний момент заслуживает большего, чем просто сноска. Ведь он затрагивает то, о чем мы коллективно молчим - из трусости и потому, что язык, описывающий это, уже давно криминализирован.
Систематическая кастрация
Наша западная цивилизация, в особенности протестантская в США, Великобритании, Германии, Нидерландах и Скандинавии, в последние десятилетия начала масштабный эксперимент: она не только заклеймила жизненную энергию и спонтанность как подозрительные, но и кастрировала мужской идеал. Не каждого мужчину. Но тот тип, который способен защищать, принимать решения и, в случае необходимости, наносить удар. Всё это было названо “токсичным” и отброшено. Остался мягкий, постоянно извиняющийся, просящий разрешения мужчина, который при первом же критическом взгляде уже думает об адвокате. Открыто проявлять симпатию к женщине для него - почти преступление.
И тут вдруг появляются мужчины, у которых такого “перевоспитания” никогда не было. У которых нет табу на насилие. Которые смотрят на женщину так, будто она принадлежит им. Которые не спрашивают, можно ли им спросить. И вдруг выясняется: часть общества - мы все знаем, какая именно, - которая систематически высмеивала собственный “идеал” мужественности, воспринимает именно эту неукротимую энергию как возбуждающую. На подсознательном уровне. Ведь признаться в этом они никогда не смогут. Вместо этого они предпочитают идеализировать всё это как аутентичность, как необходимую корректировку, как живую противоположность тому, что в своем собственном мире они клеймят как угнетающее и застывшее. Тот же самый слой общества, который неустанно выступает против “токсичной мужественности” и патриархата, проявляет замечательное увлечение исламом - как раз той религией и культурой, которые систематически подчиняют женщин и преследуют гомосексуалов. Противоречие это лишь кажущееся. Оно исчезает, как только становится ясно, что речь здесь идет не о принципах, а о тайном восхищении тем, что они сами уничтожили в своей собственной культуре.
Это, в свою очередь, имеет глубокие культурные корни - культура вины, самобичевание, ритуал очищения через подчинение, - которые заслуживают отдельной статьи, если не целой книги. Протестантские корни этой культуры самонаказания во многом объясняют это явление - речь идет об истории культуры, а не о каждом верующем. Механизм, лежащий в основе этого, столь же прост, сколь и пугающ: идеализация работает только потому, что последствия ложатся на других. Насилие, мания контроля, подчинение - всё это затрагивает женщин в других районах города, детей в других школах, пациентов в других приемных. У кого достаточно денег и подходящее место жительства, тот может романтизировать этот эксперимент с безопасного расстояния. Опасность и ее последствия задокументированы. Достаточно взглянуть на статистику преступности.
А как насчет мужчин, которые активно проводят и отстаивают эту политику? И здесь стоит заглянуть под поверхность. Во-первых, речь идет о рефлексе подчинения: тот, кто усвоил, что любая собственная маскулинность является токсичной, воспринимает самоуничтожение как моральное очищение - избавление от вины путем исчезновения. К этому добавляется облегчение от того, что наконец-то можно преподнести собственную слабость как моральное превосходство. Во-вторых, исключение из конкуренции: мужчины, которые проводят эту политику, живут в привилегированных условиях и сами не платят за это. В-третьих, и, пожалуй, самое извращенное: мужчины тоже могут проецировать свою подавленную дикость на “аутентичного” чужака и снять с себя ответственность, отождествляясь с ним, ни разу не подвергаясь риску. Прочитав эти строки, я спонтанно вспомнил о любви Франка-Вальтера Штайнмайера к аятоллам в Иране.
Самоненависть на аутсорсинге
Подсознательная тоска по дикому, чужому - это логическое следствие культуры, которая представляет собственное как опасное, а чужое - как живое; которая мечтает о “благородном дикаре” и систематически перекладывает реальные издержки на социально уязвимых. Это аутсорсинговая, делегированная ненависть к себе. Всё это достигает кульминации в заявлении политика из Партии “зеленых” Катрин Гёринг-Эккардт о том, что нам “подарили” людей. Только в этом контексте такое заявление действительно можно объяснить. Точно так же, как и старый лозунг протестующих: “Дорогие иностранцы, не оставляйте нас наедине с немцами!”.
Но тот, кто озвучивает эту мотивацию - и, конечно же, она этим далеко не ограничивается, - сразу же объявляется женоненавистником или чудаком. При этом это всего лишь описание вакуума. Общество, которое воспитывает своих собственных сыновей в духе “роботов вежливости” и одновременно открывает границы, не должно удивляться, когда этот вакуум заполняется - причем не своими людьми.
Япония ответила на этот вопрос, просто поставив его. Мы же его запретили. И пока мы продолжаем спорить о политкорректности, а политико-медийный комплекс объявляет табу на обозначение реальности и очерняет термин “правый экстремизм”, роман Распая с каждым днем всё меньше напоминает антиутопию и всё больше - репортаж.
Источник: ЕВРЕЙСКАЯ ПАНОРАМА
комментарии