In rain we trust...

Почти сутки в дороге. 7 км, накрученных в аэропортах, задержка рейсов, нервы, нервы…

"У вас есть второй паспорт? Представьте!" — и долгое ожидание на паспортном контроле.

Так теперь я добираюсь из Израиля в Петербург. Но пока можно будет летать к родным людям — буду ходить эти километры по аэропортам.

Как всегда, в день приезда было пасмурно — знаковая особенность посещения родного города — небо радовало кучными низкими облаками с редкими проблесками. Нева и Фонтанка были в "мурашках простуды".

На Невском человек продавал магниты и открытки собственного изготовления — туристическая индустрия явно пошла в рост летом, когда город наводнили туристы из разных уголков России. На сувенирах главным действующим лицом был не вождь, а дождь. "In rain we trust" было написано на каждом артефакте. И в общем, могу я сказать через год своего отсутствия в Питере, он прав. Если во что и верить сейчас в Петербурге — в дождь. И в Растрелли и Росси. Собственно, так и делают те, кто не уезжает и не глотает яд пропаганды.

"Ты ничего не поймешь, приехав на две недели, внешне все то же", — писал мне питерский друг.

Нет, не все.

Ты ходишь по любимым местам, и с каждым связано твое детство, юность, твои романы, смерти, счастье, горе. Но на всем, что я вижу, — патина. Тонкие, невидимые трещинки, и в воздухе что-то. Не совсем обычное, осеннее, депрессивное питерское настроение. Другое.

Отсутствие европейских лиц и языков на улицах европейского города, уход с улиц и витрин привычных марок товаров окунает куда-то в прошлое, не всегда счастливое. И что-то громко патриотическое в названии концертов в Филармонии, и огромная афиша с концертом Ролдугина, а потом я остановилась около Александринского театра. Там анонсировали "Войну и мир" Туминаса. Неужели? Я удивилась и пожалела, что в этот день меня не будет в городе, но удивление было недолгим. Сегодня стало известно, что спектакль отменен.

Никакого праздника жизни на улицах не наблюдалось. Все же это Петербург. Колеса обозрения за миллионы здесь никогда не строили, да и откуда такие деньги. Лица были пасмурны, не помню, всегда ли они такие? Наверное, я уже начала забывать выражение лиц жителей отеческих болот и камней.

Вино в старом любимом кафе "Сундук" на Фурштатской стоило каких-то огромных денег, будто долго летело или плыло сюда окольными путями из Испании. За вином мы с подругой разговорились о букве Z.

— Не рисуют?

— Да что ты. Если кто и рисовал, шины прокалывали, вот и весь энтузиазм.

За соседним столиком сидел хмурый дядя невыразительной наружности и беседовал с официантом.

"Дай кипятку, а то заварил чифирь какой-то. Ты ж не сидел вроде. Давай, реально. Чтоб все было ровно".

"Кафе все же изменилось", — подумала я.

Еще один разговор с другом: "Я думал уехать, у меня есть корни. Нет, отказали. И что остается? Выходить открыто бесполезно, это тюрьма, а от меня зависят родные. Внутренняя эмиграция — то, что нам остается. И волонтерский чат, там тысячи. На каждую заявку о помощи беженцам — моментальный ответ".

Народ ломится в Эрмитаж, на выставку из собрания Щукина. Потому что — а куда еще? Петербург стал Парижем для приезжих. А Выборг — привычная в прошлом для питерцев Финляндия.

Выставка импрессионистов, где плотно вывешены 150 полотен, конечно, выдающаяся.

Обратила внимание на скорость исторических процессов: в 15-м году Щукин еще что-то покупал, а в 18-м уже эмигрировал, все картины в особняке были экспроприированы, естественно. В аннотации к выставке бодро сообщалось, что он был не против, а наоборот — счастлив от того, что картины остались на Родине. А чего ему быть против? Вроде бы его не спрашивали.

"А что учителя?" — спрашиваю я подругу, связанную со школой и преподаванием.

"По-разному, — отвечает она. — Вот сейчас повально отказываются от классного руководства. Не хотят вести "беседы о важном".

…Таксист вез меня вдоль Невы.

"Россия теперь против всех?" — спросил он несколько безнадежно, узнав, что я из Израиля.

"Ну, в общем, да".

Он осмелел.

"Я вообще-то из Сибири, — сообщил он. — Там встают заводы. Но уже давно здесь, работал инженером-строителем. Меня на работу нигде не берут, потому что мне больше 45. И вот только такси. Но хотят и их отдать государству.

Знаете, сестра жены все время слушает ток-шоу. Дочь говорит, телевизор орет у нее там на полную громкость. И теперь она несет, что всех фашистов там надо убить. Я с ней встречаться больше не буду. Хоть из дому уходи. Она черная какая-то. Знаете, я многих вожу. Таких большинство.

Дочь вот хотела уехать в Польшу. Ее компания закрылась. Но уже нет, не вышло".

Он высадил меня на Дворцовой. Я стояла и смотрела на "желтизну правительственных зданий". Они были так же стройны и монументальны. "Самолюбивый, скромный пешеход" по-прежнему одиноко пересекал площадь, завернувшись в шарф.

В общем, если ты не уехал или не сел в тюрьму, то уезжаешь внутрь себя. Как всегда.

"Валюта с собой есть?" — спросили на таможне.

"Да, 300 евро".

"А что еще есть?"

Я не поняла вопроса. Еще есть воспоминания. Друзья, дети, Нева. И пока они со мной.

Источник: Facebook