Мы переживаем не 1932 год, а новый 1096 год

От автора: В немецком журнале The European вышла моя статья "Мы переживаем не 1932 год, а новый 1096 год". Я обращаюсь к немцу, который каждый день проходит мимо полицейской машины у синагоги и давно перестал её замечать.

Евреям во многих районах немецких городов приходится задумываться, стоит ли выходить на улицу в кипе. Это сравнивают с кануном национал-социализма. Но происходящее скорее напоминает ослабление государственной власти в Средние века.

Есть вещи, которые становятся настолько привычными, что мы перестаем замечать их чудовищность. Полицейская машина перед синагогой в Германии давно стала частью городского пейзажа. Бетонные заграждения, камеры, охрана, запертые двери. Еврейская школа внутри охраняемого периметра. Человек, который перед выходом из дома решает, оставить кипу на голове или положить её в карман.

Я знаю людей, которые снимают кипу и прячут кулон со звездой Давида, выходя на улицу, которые сначала оглядываются и только потом решают, можно ли говорить на иврите. Я знаю израильтян, которые отказались от поездки в Германию и выбрали другие страны именно потому, что не хотели думать о собственной безопасности. Я знаю, какие предупреждения получают израильтяне, отправляясь в Западную Европу. Я знаю европейских евреев, переезжающих в Израиль, и слышу, как они описывают свою повседневную жизнь в стране Исхода.

От некоторых из них я слышал, что сегодня в Германии, да и во всей Западной Европе, стоит 1932 год. Именно так они ощущают свою безопасность.

Лично мне кажется, что, сравнивая эпохи, они ошибаются. Но я понимаю, что они чувствуют, как воспринимает ситуацию еврей в Германии, понимаю, как живут с этим немецкие евреи.
Мне хотелось бы понять, как живут с этим нееврейские немцы в Германии. Я знаю, почему еврей снимает кипу. Меня интересует немец, который видит, как еврей её снимает.

Каково жить в стране, где государство гарантирует свободу вероисповедания, но для осуществления этой свободы вынуждено поставить вооруженного полицейского у дверей синагоги?

Каково каждый день проходить мимо этого полицейского и через некоторое время перестать его замечать?

И что именно произошло с Германией, если одна из самых могущественных, богатых, организованных и регулируемых стран Европы не только вынуждена постоянно защищать своих еврейских граждан от насилия, но надежно способна делать это лишь внутри укрепленного островка безопасности?

Две истории из истории

Я хочу рассказать две истории.

Первая: в ночь с 5 на 6 сентября 1939 года, через несколько дней после начала немецкого вторжения в Польшу, в небольшом городе Красносельц военнослужащие танковой дивизии СС "Кемпф" под командованием штурмана СС из артиллерийского полка дивизии "Кемпф" и сотрудника немецкой полевой полиции расстреляли 50 евреев.

Уже 6 сентября, на следующий день после убийства, главные виновники были осуждены полевым судом. Эсэсовец получил три года тюрьмы, полицейский - девять лет каторжной тюрьмы. Прокуратура требовала смертной казни. Командующий 3-й армией счел первоначальные приговоры смехотворно мягкими и потребовал их пересмотра. (Сохранившийся документ от 14 сентября 1939 года фиксирует это разбирательство и дошел до Нюрнбергского трибунала.)

Разумеется, национал-социалистическое государство оставалось национал-социалистическим государством, одной из главных целей которого было именно физическое уничтожение евреев.
Через две недели после этого процесса, 21 сентября, Рейнхард Гейдрих провел совещание с руководителями айнзацгрупп и полиции безопасности, на котором был установлен порядок концентрации еврейского населения, создания юденратов и будущих депортаций. Ещё через неделю, 28 сентября 1939 года, всех остававшихся в Красносельце евреев те же подразделения немецкой армии вывезли из города, и большая их часть вскоре была убита.

Но логика государства была ясна: насилие осуществляет только тот, кому государство разрешает его осуществлять. Главным достижением государства Нового времени стала монополия на контроль над социальным порядком внутри его границ.

Национал-социалистическое государство было преступным. Но даже преступное государство в хаосе первых дней войны было способно строжайшим образом охранять эту свою монополию.

Погромы крестоносцев

Вторая история: 1096 год. Через города на Рейне проходят отряды Первого крестового похода. Они отправляются освобождать Гроб Господень в Иерусалиме, но обнаруживают врагов Христа гораздо ближе: евреев немецких городов.

В Шпайере крестоносцы и присоединившаяся к ним толпа напали на евреев и убили 11 человек. Епископ Иоганн вмешался, прекратил погром, укрыл оставшихся евреев и наказал некоторых убийц.

В Вормсе произошло иначе. Крестоносцы и присоединившиеся к ним горожане начали убивать евреев. Часть общины укрылась в резиденции епископа. Погромщики взяли её штурмом. Искавшие там защиты были перебиты. Многие предпочли смерть насильственному крещению. Погибло около 800 человек.

Затем настала очередь Майнца. Император Генрих IV приказал защищать евреев. Они искали убежища у архиепископа. Когда к городу приблизился отряд крестоносцев, часть горожан открыла им ворота. Евреи попытались защищаться. Архиепископ бежал. Более тысячи человек были убиты или покончили с собой, чтобы избежать насильственного крещения.

Три соседних немецких города. В одном власть смогла защитить евреев. В другом толпа настигла их внутри епископской резиденции. В третьем самому архиепископу пришлось спасаться бегством.

Власть существовала, но не обладала монополией на социальный порядок. Закон мог говорить одно, реальное соотношение сил на улице говорило другое. Тогдашнее немецкое государство хотело защитить евреев. Тогдашняя немецкая улица сказала: нет.

Когда улица противоречит государству

А теперь снова посмотрим на то, что происходит сегодня в Германии. Государство говорит: разрешено. Улица отвечает: нет.

Это относится не ко всей Германии. Но именно в определенных районах, прежде всего крупных немецких городов, эта тенденция проявилась в последние годы.

Современный немец живет в одном из наиболее институционально развитых государств мира. Он платит высокие налоги. Государство регулирует строительство его дома, энергоснабжение, образование его детей, трудовые отношения, банковские операции, его автомобиль, экологические стандарты, обращение с персональными данными. У него есть полиция, спецслужбы, суды, прокуратура, Ведомство по охране конституции и огромный административный аппарат.

И трудно представить группу, защищать которую современное немецкое государство было бы более мотивировано, чем евреев. За этим стоят Холокост, историческая ответственность Федеративной Республики, культура памяти, отношения с Израилем, государственный интерес, уголовное право, полиция, специальные государственные программы, практически весь моральный консенсус послевоенной Германии.

Карта неравной свободы

Немецкое государство говорит немецкому еврею: ты можешь носить кипу, для меня очень важно, чтобы ты мог носить кипу, я пошлю полицейских, я пошлю солдат, я прикажу Ведомству по охране конституции обеспечить тебе возможность носить кипу, я выделю на это бюджетные средства, я подниму этот вопрос на заседании Бундестага, на заседании правительства, я создам комиссию, даже две комиссии, даже три комиссии, я назначу специального уполномоченного, только чтобы ты мог ходить по улице в кипе.

А немецкая улица говорит: НЕТ.

Немецкий еврей выслушивает обоих. И, выходя на улицу, снимает кипу. Современное государство было создано не для того, чтобы обеспечивать безопасность отдельных крепостей. Его великим историческим достижением стало создание единого правового пространства.

Если конституция гарантирует свободу вероисповедания, эта свобода должна существовать не только внутри здания, охраняемого полицией. Однако сегодня внутри юридически единой территории возникает другая карта Германии, карта неравной свободы. Здесь можно выглядеть как угодно, а там лучше не показывать, кто ты. Здесь можно говорить на своем языке, а через несколько улиц разумнее перейти на другой. Есть места, куда определённые группы могут прийти только под охраной полиции, и места, куда лучше вообще не ходить.

Государственная граница нигде не сдвинулась. Закон действует на всей территории государства. Но социально это пространство уже начинает распадаться на зоны, где существуют разные границы допустимого и разные источники реальной власти. Именно так было организовано пространство средневекового города.

Новое Средневековье

Европа боится повторения прошлого. Она боится, что придет правительство, которое отнимет права, равенство перед законом, свободу вероисповедания, свободу слова и другие достижения Нового времени. Но все это может исчезнуть и другим путем: социальная ткань государства просто распадается.

Уже несколько десятилетий политологи говорят о возможном "Новом Средневековье". Австралийский политолог и один из крупнейших теоретиков международных отношений Хедли Булл ещё в 1977 году в своей книге The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics назвал возможный будущий мировой порядок "Новым Средневековьем". Его главным признаком было не возвращение рыцарей, религии или феодализма, а исчезновение исключительности государственной власти.

Средневековый человек одновременно находился под властью нескольких центров, юрисдикции которых пересекались, а требования могли противоречить друг другу. Булл называл это overlapping authority and multiple loyalty.

Булл искал признаки Нового Средневековья прежде всего в структуре международной системы. Но, возможно, стоит посмотреть ближе.

Оно начинается в тот момент, когда жителю современного европейского города уже недостаточно знать, что ему разрешает государство. Прежде чем воспользоваться своим законным правом, он должен выяснить, что ему позволят другие силы, действующие на той же территории.

Возвращается старая политическая логика: конкретная безопасность и свобода действий человека снова во все большей степени зависят от того, к какой общине он принадлежит, в каком социальном пространстве находится и какое локальное соотношение сил там сложилось. И незаметно тень этого Нового Средневековья уже появилась на улицах европейских городов.
До сих пор эти признаки наступления Нового Средневековья не замечают, скорее всего потому, что его тень прежде всего падает на евреев.

Антисемитизм сегодня принято помещать в общий каталог ненависти: расизм, исламофобия, гомофобия, антисемитизм. Так возникает ряд социальных патологий, которые примерно одинаково угрожают различным меньшинствам.

Но выйдите на немецкую улицу. Мусульманка может идти по ней в хиджабе. Это совершенно обычная часть немецкого городского пейзажа. А еврей раздумывает, надевать ли кипу.
Однако история показывает как, а теология объясняет почему, проблемы, которые первоначально касаются только одной группы, в данном случае евреев, со временем становятся проблемами всех.

Что чувствует нееврейский немец? Утром он проходит мимо синагоги. Там стоит полицейская машина. Завтра она снова будет там стоять. Вскоре он уже перестает её замечать.
В этом состоит одна из особенностей больших исторических перемен. Они редко объявляют о своем приходе. Вчерашняя аномалия становится сегодняшним раздражителем, затем привычкой, затем частью пейзажа.

Вернемся к моему вопросу: что чувствует немец в этой ситуации? Понимает ли он, что, перестав замечать полицейскую машину у синагоги, он рискует не заметить момент, когда окажется в другой эпохе?